Мне сегодня никак не позволено умирать. В моем доме царил такой первозданный хаос — амулеты, картины, китайские опахала, рюкзаки и толстовки с запахами костра.
Моя девочка в дом волокла разноцветный хлам, лоскутки, гребешки — ничего не бывает лишним. Все ходила по лавкам старьевщиков и по крышам, по утрам — апельсиновый сок, по дороге — пышки, Николаю кричала, метущему двор: "Салам".
Этот мир, однокомнатный с виду, — большой-большой, в нем цветы, фотографии в рамках, стихи и песни. В нем курлыкали сизые барды подъездных лестниц. Как-то в среду пошла погулять, а вернулась с перстнем, представляешь, она (без копеечки за душой).
И добро бы, какая дешевка, пустышка, смех. А тут держишь в руках и с чего-то вдруг прямо страшно, словно вниз головой каменюкой с высокой башни, словно в спину глядят инквизиторы, пики, стражи, а у них и палач, и святоша — любой запляшет. Моей девочке глупой в ручонки попала смерть,
(кантарелла, змеиное жало, мышьяк, миндаль),
Смерть не знала, а каково это - быть любимой. Исчезали предметы, росли колоннады Рима. Чёрным кружевом белые пальцы плели интриги. Улыбался на папском престоле седой Родриго. Никого, кроме Цезаря, ныне и навсегда.
Мне сегодня никак не позволено умирать, хотя, знаешь, в ближайшее завтра, пожалуй, тоже. Я схватил раритет и ушёл под банальный дождик, то ли слезы богов, то ли небо текло по коже, а за мной по дворам шли на цыпочках тени Борджи, и пугали котов, припаркованных во дворах.
А за пазухой перстень шипел, извивался, врал
И слова его были достойны Макиавелли —
о девицах, что завтра могли быть со мной в постели, об оливковых рощах, где нет никаких метелей, и о том, как легко станет мне добиваться цели. В моем доме царит такой первобытный рай,
что его я теперь не готов разделить ни с кем.
В моем доме живёт тотальное сумасбродство.
И на полке пылятся Шекспир, Мураками, Бродский.
Почему же так в воздухе пахнет горячим воском?
Я стою у реки, и кольцо отдаю реке.