Когда-то давно я весь день от утра до вечера жила только одной мыслью, одной струной всей гаммы девичьих, человеческих чувств — мыслью, что вечером увижу тебя. Я не жила ожиданием любовных слов, действий, я не воображала поцелуев — нежных или страстных, без различия. Я лишь ждала вечера, и наслаждалась ожиданием тоже… Это очень совершенно — ничего не хотеть от человека в какую-то минуту. Кристальное чувство длится недолго. Непомерное в своей огромности, и, вместе с тем, тихое, точечное, словно вселенная перед взрывом. Из него не выстроить любви, традиционно принятой, в виде отношений и свиданий, назначенных к 20:30. С заранее купленным подарком, возможно, со сдачей, или вовсе по акции. Не спланировать семьи с ребятишками, которые повторяют черты своих родителей. Это чувство ни с чем не соотносимо. Только целое ощущение без щупалец — «Я жду тебя». Только те слова, что единственно нужны, — «Я люблю тебя». В теле становится тепло, а в голове — ясно. И это — жизнь, сама жизнь. Не растянутая во времени на дни, недели и годы, не воплощённая в вещество, которое обязательно должно истлеть.
* * *
Она опять попыталась приподняться на кровати. И опять не смогла. Тело затекло. Ни какие-то отдельные члены — рука или нога, — а тело целиком. Камень. Тяжелющий камень, который весит гораздо больше, чем может весить человек в принципе. И этот камень — ты, ты не можешь двинуться, и ты осознаёшь, что не можешь двинуться. Таков ад. В бездвижной распростёртости оставалось только смотреть в потолок с мутным светом из ночного окна. Мутным, потому что зрение твоё тебе тоже плавно отказывало… Она лежала, не двигаясь, слабо видя, и болезненно, до изнеможения, не спала. Какую ночь подряд (дремля лишь днём), она не могла припомнить. Память так путалась, что отключалась ли ты ненадолго сегодня, или это было две ночи назад, - понять было нельзя… Но сию минуту она не спала — это точно, и снова не смогла подняться с постели — это тоже точно.
Вопреки неподвижности, или вообще питаясь именно ею, мысли скакали. Воспоминания, как упущенный из рук мячик, прыгали по лицам прожитого прошлого. Высвечивая не столько самих людей, сколько чувства, с этими людьми связанные. Так, мысли о маме, (а мама умерла 50! лет назад) не вызывали никакого зримого образа. В лучшем случае перед глазами вставали то одна, то другая старые фотокарточки, но ни сама мама. Однако ощущения были крайне реальными: касаешься маминого мягкого, дряблого, тёплого тела — как только что встретились и обнялись у ветхой калитки после разлуки… Не задерживаясь, впечатления продолжали скакать: сестра Шура, Валя муж — второй муж, хороший, в отличие от первого непутёвого охламона, дед Вася — непонятно откуда взявшийся чёткий образ соседа, ещё из пелёночного глубокого детства, обычно бедного на воспоминания… сыночек Володенька… трёх годиков не было, как попал под трактор, насмерть, так и остался самым любимым среди всех детей… вероятно, потому, что помнился всю долгую жизнь неменяющимся шкодливым, ласковым малышом.
Вдруг мячик памяти резко остановился. Будто напрыгался, исчерпав инерцию. Лица прекратили каруселить голову, и по окаменелому телу, как по враз очнувшимся сосудам, равномерно разлилось тепло. С ней и раньше такое бывало: чувствуешь, что любишь, но ни с чем конкретным это не связано. Просто сильное, спокойное чувство: «Я — есть». Глубокая, внезапная погружённость в счастье, причём погружение это очень простенькое — как сухарик в чай. Но и в состоянии умиротворения чувства её пребывали недолго. Сердце заволновалось — словно любовь сама себя множила, выводя из состояния покоя, и память, как хороший служащий, искала теперь то самое лицо. Под это работавшее в ней, растущее чувство. Это не мог быть кто-то, кого бывает в жизни два, три, четыре… как мужья или дети. Это была даже не мама, которая подпадала под строгое условие любви быть единственной. Конечно, это был он. Кого ни с кем нельзя было спутать, ни с кем обобщить в один ряд… Давным-давно, расставаясь, она клялась себе мысленно: чтобы не случилось, какой бы ни была вся её дальнейшая судьба, какие бы люди не вошли в эту судьбу, и как бы она эту судьбу не закончила, она никогда его не разлюбит. Теперь, лёжа в постели окоченелым камнем, почти не видя исчезающий из глаз ночной потолок, постепенно, на собственных глазах, умирая от старости в 93 года, она эту клятву выполняла:
«Когда-то давно я весь день от утра до вечера жила только одной мыслью, одной струной всей гаммы девичьих, человеческих чувств — мыслью, что вечером увижу тебя...»
