Дед увлекся своим рассказом, его лицо оживилось, казалось, он был там, в своем рассказе, в своей юности. Его давно никто не спрашивал о том, как он воевал, что помнит. А он помнил все: и как плакала мать, провожая его на фронт, когда от отца не было сведений уже полгода, а старший брат писал из госпиталя, где ему отняли ногу. И свой первый бой, когда он бежал со всеми вместе и кричал «Ура!», а испугался уже потом, когда атака кончилась и стали собирать убитых. Помнил, как после второго ранения главврач госпиталя сказал: «Ну, солдат, отвоевался. Комиссован подчистую». Он не знал радоваться или огорчаться. Конечно, война кончалась, хотелось бы расписаться на рейхстаге, но с другой стороны, каждый следующий бой мог оказаться последним. И вот он дожил до таких лет, что даже самому страшно – десятый десяток пошел!
Когда он был подвижнее, его приглашали в школу на пионерские сборы, посвященные Дню Победы, на классные часы. Потом школьники приходили к нему домой, под руководством учительницы задавали выученные вопросы. Приходили из местного музея, у основания которого он стоял, брали копии документов, фотографировали его и жену, которая была труженицей тыла. К каждому юбилею и к Дню Победы он получал поздравления от президента страны, от всех должностных лиц района и поселения и чувствовал себя значимым лицом. Вот только так, с искренним интересом и непосредственной реакцией, его давно не слушал никто.
Мальчишки сидели на полу перед дедом, глядя в его лицо и, казалось, не замечая того, что он слепой.
- Дедушка, значит вы герой? – спросил один.
- Ну какой герой? Тогда все были герои. Или почти все,- ответил дед. – А кто-то не успел стать героем.
- А награды ведь давали не всем, - настаивал правнук. – Вот у вас какие ордена, медали!
- А за тех фрицев вас наградили?
- За тех фрицев нам с Колей командир объявил благодарность перед строем. Хорошо, что живы остались!
Он снова был двадцатилетним, но уже опытным солдатом, рядом с Колей Королевым чувствовал себя взрослым, старшим, хотя разница в возрасте была всего три года. Иван был уже сержантом, командиром пулеметного расчета. Отправляясь в разведку, он не думал о том, почему отправляют его, ведь есть разведчики: командир знает, что делает. Только потом он узнал, что разведчики в это время выполняли более серьезное задание.
А правнуки, затаив дыхание, слушали его. И хотя он не видел их глаз, он чувствовал, что они здесь, что не сводят с него своих глаз.
Если бы ему хоть один глазик, хоть плохо, но видящий! Чтобы хоть в конце жизни увидеть детей, внуков, правнуков, увидеть Марию! Пройти по двору, ведь так давно он не поправлял забор, не обрезал виноград! Свою «Оку» он знал наощупь, зимой, пока не было старшей дочери, которая водила ее летом, он заводил ее, чтобы подзарядить аккумулятор, проверял бачок с тормозной жидкостью. Он не хотел жить беспомощным инвалидом, летом пометал двор, мыл посуду после себя. И хотя после него многое приходилось переделывать, никто не говорил ему об этом.
... В комнату вошла Алла. Анна отвлеклась от воспоминаний. Да, теперь это все уже в далеком прошлом, и уже не скажешь, того, что не успели сказать. Можно только надеяться на то, что там, в другом мире, он видит и слышит, что его помнят, любят, что он живет в каждой жилке, в каждой капельке крови внуков и правнуков. Что помнят все, что он сделал и для страны, и для семьи. И это самое главное НАСЛЕДСТВО, которое он оставил.
- Надо договориться с кем-то, чтобы присмотрели за домом, пока мы приедем в отпуск и решим, что делать с ним, - проговорила Алла.
- А что делать? Жить мы здесь не будем, а держать дом как дачу – исключено. Значит, надо продавать.
-Даже не верится, что мы больше никогда не будем в этом доме, где знаком каждый уголок, где все пропитано воздухом детства, юности, ощущением семьи, - на глазах Аллы блеснули слезы.- Самое обидное, что последние два года после смерти папы это ощущение разрушалось. Кто виноват в этом?
- Нельзя, наверное, назвать конкретного виновника. Все мы виноваты, - Анна вздохнула.- Не надо было поддаваться настроениям мамы, ведь ей очень хотелось найти виновника смерти любимого сына. А свою вину в этом она не видела совсем. А мы пытались убедить ее в том, что он сам виноват в своей смерти.
- Да, ей было легче считать, что его кто-то погубил.
- Давай уберем все и будем отдыхать.
Утро пришло хмурое, но без дождя. Даже слегка подморозило. Нужно было по обычаю идти на кладбище, нести «завтрак» матери. Анна и Алла встали, приготовили то, что нужно было отнести. Ждали Татьяну. Она не приходила, и Алла позвонила ей:
- Мы ждем тебя, пора идти на кладбище.
- Я не могу, у меня болит голова. - В ее голосе было раздражение. - Я вчера очень устала, не могу идти никуда. А что вы решили насчет мебели, ковров? Я бы забрала ковры, мои меня уже старые.
- Ты можешь сейчас говорить о коврах?! – Алла выговорила это со слезами в голосе и положила трубку.
Когда подъехал знакомый, который пообещал отвезти сестер на кладбище, сестры были готовы.
- А где третья? – спросил он.
- У нее болит голова, - ответила Анна. – Мы поедем без нее.
- Как знаете, - сказал водитель, - она вообще-то у вас странная.
- Все мы странные, - не стала продолжать разговор Анна.
У могилы родителей они пробыли недолго. Было ветрено, холодно. Поставив все, что было нужно, на столик, сестры молчали. Вдруг на дорожке, ведущей к этому месту, появилась женщина. Она подошла поближе, и сестры узнали племянницу – дочь Татьяны.
- Я не знала, что бабушку вчера похоронили. Мне никто не сказал, - проговорила она.
- Но мать сказала, что ты не можешь прийти, - начала Алла и замолчала: это их семейные отношения. Но почему не сказать дочке, которая, можно сказать, выросла на руках бабки и деда? Что это? Жестокость даже по отношению к дочери, примитивная неблагодарность?
- Вы же знаете – для матери нет ничего и никого, кроме нее и ее интересов.
Слух резануло слово «матери» - не «мамы», а сухое «матери».
- Ладно, бог с ней. Хорошо, что ты пришла.