На Сахалине Чеховым пропитано буквально все. Порой даже создается впечатление, что он родился здесь, а не в Таганроге. И ведь действительно на острове остался большой след после посещения Антона Павловича, а остров оставил большой след в его весьма бурной биографии… О неизвестных страницах жизни великого классика читайте в материале корреспондента skr.su.
Песня вкусной еды и алкоголя
Когда впервые попадаешь на Сахалин, рассказывала мне столичная приятельница, нутром ощущаешь, что Антон Павлович представлен здесь так мощно, как если бы свои литературные шедевры он творил у проливов Лаперуза, Татарского, Невельского, у Охотского моря. Немало улиц, названных в его честь. Его именем названы единственный драмтеатр и, понятное дело, дом-музей в Александровске-Сахалинском. В тучные на деньги годы областной центр обогатился приличным музеем книги «Остров Сахалин». Чехов пробыл здесь с 11 июля по 13 октября 1890 года. В результате вышел справочник из сухих путевых заметок. Совсем недавняя ягодка на торте: главный островной аэропорт тоже стал носить имя классика…
Я не наезжаю, только констатирую. И, во избежание недоразумений, спешу признаться в любви к большинству произведений классика, работавшего за письменным столом, как вол. За короткие 44 года земной жизни он выдал целую библиотеку своих книг. Удивительных и поныне обучающих добру и сдержанности лучше всяких прописных догм. Как-то, еще по молодости лет, пришлось даже включать все связи, чтобы неприступная Роза Львовна, заведовавшая крохотным магазином подписных изданий, оформила мне подписку на полное собрание сочинений и писем Чехова. Правда, в последний момент она секвестировала аппетиты, лишив писем.
Чехов на Сахалине 1890 г.
Много позже все письма Антона Павловича стали доступны, и открылось очевидное. Несмотря на приговор роковой болезни, о чем он, врач, знал и потому не заморачивался псевдолечением (антибиотики тогда еще не изобрели), писатель не лишал себя удовольствий бытия. Ничто человеческое ему было не чуждо. Любил многое: хорошую одежду, отменную еду, и прочих плотских утех не чурался. Вот как писал он о правильном русском питании:
«Ну-с, когда вы входите в дом, то стол уже должен быть накрыт, а когда сядете, сейчас салфетку за галстук и не спеша тянетесь к графинчику с водочкой.
Самая лучшая закуска, ежели желаете знать, селедка. Съели вы ее кусочек с лучком и с горчичным соусом, сейчас же, благодетель мой, пока еще чувствуете в животе искры, кушайте икру саму по себе или, ежели желаете, с лимончиком, потом простой редьки с солью, потом опять селедки, но всего лучше, благодетель, рыжики соленые, ежели их изрезать мелко, как икру, и, понимаете ли, с луком, с прованским маслом… объедение! Но налимья печенка — это трагедия!..»
Или:
«После жаркого человек становится сыт и впадает в сладостное затмение. В это время и телу хорошо и на душе умилительно. Для услаждения можете выкушать рюмочки три...
Зато водка с медом, настоянная на пряностях в печи, в замазанной наглухо посуде (запеканка), особенно неповторима в финале. После первой же рюмки всю вашу душу охватывает обоняние, этакий мираж, и кажется вам, что вы не в кресле у себя дома, а где-нибудь в Австралии, на каком-нибудь мягчайшем страусе…»
Невероятное дело – оказывается потом, по его мнению, хорошо сигарку выкурить и кольца пускать:
«… И в это время в голову приходят такие мечтательные мысли, будто вы генералиссимус или женаты на первейшей красавице в мире, и будто эта красавица плавает целый день перед вашими окнами в этаком бассейне с золотыми рыбками. Она плавает, а вы ей: «Душенька, иди поцелуй меня!»
И это только цветочки.
Любови и ирония к слабому полу
Антон Павлович был еще тот ходок. В письмах он постоянно обсуждает с друзьями дам. Вот строки из письма другу Суворину от 18 мая 1891 года: «Роман с дамой из порядочного круга — процедура длинная. Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в Эрмитаж, в-третьих, в Эрмитаже вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает:
– Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!
Добрый час идет на раздевание и на слова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет:
– Нет, никогда себе этого не прощу!» – делился писатель.
Но в целом, повторю, женщин писатель любил. И нередко в письмах делился впечатлениями: «А тут как нарочно, каждый день все новые и новые знакомства, все больше девицы, да такие, что если б согнать их к себе на дачу, то получился бы превеселый и чреватый последствиями кавардак».
Правда, сибирские красавицы Чехову не глянулись. Спеша на Сахалин, он посетил Томск и описал приятелю, журналисту Суворину, это так: «Томск город скучный, нетрезвый; красивых женщин совсем нет, бесправие азиатское. Замечателен сей город тем, что в нем мрут губернаторы».
Или вот еще: «В сравнении с Парашами-сибирячками, со всеми этими б…и рылами, не умеющими одеваться, петь и смеяться, наши Жамэ, Дришки и Гундасихи просто королевы. Сибирские барышни и женщины — это замороженная рыба. Надо быть моржом или тюленем, чтобы разводить с ними шпаков».
А однажды он разразился целой ироничной тирадой: «Отечеству женщина не приносит никакой пользы. Она не ходит на войну, не переписывает бумаг, не строит железных дорог, а запирая от мужа графинчик с водкой, способствует уменьшению акцизных сборов. Женщина с самого сотворения мира считается существом вредным и злокачественным...
… Женщина лукава, болтлива, суетна, лжива, лицемерна, корыстолюбива, бездарна, легкомысленна, зла. Только одно и симпатично в ней, а именно то, что она производит на свет таких милых, грациозных и ужасно умных душек, как мужчины. За эту добродетель простим ей все ее грехи».
Так, повторю, мог пошутить очень кроткий, держащий себя на публике в узде, классик. Но, возвращаясь к знаменитой поездке на Сахалин, отметим замечания очевидцев: не было поселка или городка на его пути, где бы он ни купил себе женщину...
Возвращался домой кружным путем. И уже в окрестностях Владивостока встречал восторженно японок, которые, писал он: «Не жеманятся, как русские. В деле выказывают мастерство изумительное».
Добраться до самой Японии не вышло, зато случился Цейлон: «Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Я на своем веку имел сношение с чернокожей индуской. В кокосовом лесу в лунную ночь!»
Детей, как известно, у него не было. С символической женой, актрисой Ольгой Книппер, у которой и после свадьбы с Чеховым был роман с режиссером Немировичем-Данченко, отношения по большей части ограничивались нежной перепиской. Наверное, не зря Антон Павлович до последнего не хотел официальных уз. Но на излете жизни он иронично вздыхал: «Без жены мне нехорошо; спишь точно на холодной, давно нетопленной печке».
Вежливые люди, или Завещание писателя
Друг Чехова, Игнатий Потапенко, вспоминал о нем так: «Жизнь любил он каждой каплей своей крови и страстно хотел жить, а о здоровье почти не заботился». Просто он знал — чахотку не побороть. Других озадачивать хворью своей не хотел. Наверное, верил в предопределенность судьбы. А чтобы мысли не доставали неотвратимой и скорой кончиной, умел переключать их на жизнь и новые сюжеты. В одном из писем он всем нам завещал быть воспитанными и очень детально расшифровал, что это значит. Я приведу лишь основные тезисы о таких людях:
«Они, воспитанные, уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы. Всепрощающие. Сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Платят долги, ибо уважают чужую собственность. Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не унижают себя, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями. Уважают свой талант, если его дал Бог, жертвуя для него покоем, женщинами, вином, суетой... Воспитывают в себе эстетику. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот, не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали... Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть не ..., а матерью... Пьют они только, когда свободны, при случае»…
Это письмо, без купюр, стоило бы крупно воспроизводить на стенах наших школ, лицеев, гимназий. И институтов тоже. Увы, за 100 с лишним лет после ухода Антона Павловича люди очень мало изменились. Мы и сегодня примитивно самоутверждаемся.
Чехов — человек, о котором мы, оказывается, так мало знаем. Он враг пошлости, той обыденности, что сводит в нас на нет человеческую неповторимость. А его «Вишневый сад» разве не пьеса на все времена? Антон Павлович не дожил до переломного 1917-го 13 лет. К счастью, не застал всего последующего кошмара с ужасами Гражданской войны. За год до смерти он подарил всем нам это провидческое произведение, в котором легко можно узнать и нового русского в Лопахине, покупающем этот сад, чтобы вырубить и выгодно сдавать участки в аренду. Как современно! Сие и про наше постперестроечное тоже.
Дед Лопахина был крепостным, теперь все поменялось: аморфные господа типа Раневской, все ранее спустив по заграницам, вынуждены продать последнее — вишневый сад — бывшему слуге, выбившемуся в люди. Новому хозяину нет дел до их стенаний и бредней. Не дожидаясь, пока мадам соберет манатки и укатит к любовнику в Париж, он приказывает рубить деревья. Раневская в шоке: «Как можно?!» Но она, для которой дворовые и прочий люд — это мусор, давно сама спустила все и обрекла себя и дочь на нищету. Или дочь спасет последующий уход в огонь революции? Этого уже мы не узнаем…
Всегда и везде Чехов учит нас достоинству, показывая, как можно низко пасть, если забыть, что ты человек, а не животное:
«Хорош божий свет. Одно только нехорошо — мы, — писал он брату. — Как мало в нас справедливости и смирения. Вместо знаний — нахальство и самомнение паче меры, вместо труда — лень и свинство, справедливости нет... Работать надо».
И дальше – как завет: «Главное — быть справедливым, а остальное все приложится».
Друзья, если вам понравился этот материал – подписывайтесь на наш канал, оставляйте комментарии и ставьте лайки, ведь наши ребята очень стараются рассказать вам, как можно больше самого интересного. Всем добра!