Тот случай, когда стоит поторопиться с разговором о том, что и без нас известно каждому. Проблема не в музыке – она бессмертна, а в дефиците живых свидетелей феномена на букву S.
В надежде покинуть заколдованный замок, беглецы снова оказываются у его ворот – прием этот повторен неоднократно в кинематографе и сказках. Только в нашей истории вместо готической постройки, арендованной для съемок триллера, маячат общежития, столовые и базы отдыха.
Название озадачивало, правда, лишь на первых порах, как смущает в иностранной речи сходство с матерным словом. Ансамбль Смоки и Смоки Робинсон – несовместимы с семейным и общественным долгом советского юноши семидесятых. Цветных не любили. Симпатию к жертвам Ку-Клукс-Клана и даже Пиночета заглушала скабрезная частушка про подарок Фиделя первой женщине-космонавту.
Местные битломаны сквозь зубы признавали авторство You Really Gotta Hold On Me, никак не комментируя этот факт. Благодаря Магомаеву, чудаковатую «Белла, чао!» знали все, но народ еще не созрел, чтобы горланить такое а капелла, предпочитая партизанской браваде «В каморке Папы Карло у камина».
Молодежи нужен был не белый хлопец в плане расового превосходства, а просто свой парень с красивым заграничным именем в паспорте, вместо клички, как у здешних «фирмачей», стыдящихся наследия собственных предков.
И лучшие ВИА советского типа, как это не парадоксально, тоже делали за кордоном, прежде чем клонировать образец, как курортную заразу, по дворцам культуры и филармониям. Далеко не каждый умел играть фьюжн как «Гунеш», но Have You Ever Seen The Rain – универсальную матрицу «антоновых» и «смоков» – могли все. Ай ноу.
Есть такое слово «дихотомия». К середине семидесятых расхождение потребностей в сфере рок-музыки достигло критической точки. Дело пахло гражданской войною вкусов.
С одной стороны, сформировался зрелый слой для осмысления серьезных явлений повышенной сложности. С другой – вызрело и заявило о себе то, что и не собиралось для чего либо созревать и до чего-то дорасти. Причем, по себе сужу, нередко обе крайности боролись в одном человеке. Хочешь девушек, компаний и танцев – слушай поп, а хочешь сгноить себя бобылем-отшельником – врубайся в прог. Оба пути бегства от действительности вели обратно.
Безобидная шизоидность Manfred Mann шестидесятых, перемежавших джазовые пьесы качественными шлягерами и поп-версиями Дилана, уже не спасала.
Однопартийная система трещала по швам. Причем, умной музыки было больше, чем материала для простодушных.
Симпатичный поп из Австралии в лице New Seekers и трио New World не впечатлял как сумка с миной замедленного действия. Еще год назад музыкой этого типа брезговал стар и млад, до момента, когда, в темпе коммерческого кантри, не появился подходящий человек.
Явление Криса народу состоялось без эксцессов, и народ принял Нормана как, если верить реакционной теории, приняла в свое время норманнов Киевская Русь.
Мессия любой величины не обходится без чудес и мифов. Тени искателей таких «священных граалей» из винила как третий номерной альбом группы Джеффа Кристи или большой диск дуэтов Нормана и Кватро, отступают в прошлое, но любой исчезающий вид заслуживает изучения, даже если изучать особо нечего.
А нужны ли тут вообще «раритеты»? Нужны, но не обязательно. Сомнительные сведения былых времен подчас интереснее самых точных открытий новейших исследователей.
I Do Declare – я таки заявляю.
Смоки «проканали не спеша» в среднем темпе суррогатного кантри, подсказанном стандартами Кристи типа Inside Looking Out и, в особенности, I Gotta Be Free, располагающих с первых тактов, делая слушателя ковбоем на пару минут.
Начинать надо с малого: по следам поздних братьев Эверли, или Marmalade, сделавших сентиментальность и грусть элементом успешной вещи.
Начинать сразу с «Кафе» и «Вот кен ай ду» не менее огнеопасно, чем с с таких сужающих аудиторию опусов, как «Героин» или «Венера в мехах». Смотря где, разумеется. И, разумеется, кому-то, кто только этого и ждет, оно должно понравиться. Вопрос – кому и надолго ли?
Испанское название Stumblin' In – лебединой песни, растянувшейся на сорок лет – тоже могло бы стать культовым, не будь более веских оснований для культа «Энтрегандонос»! – забыть такое, единожды прочтя, согласитесь, невозможно.
Если существует индикатор интеллекта, должен быть, не менее субъективный, индикатор «идиотизма». Крайности сходятся там, где раздвигается нечто другое, например, горизонты дозволенного. Целое поколение, приступив к познанию под It's Your Life, встречало кавер-версию Needles and Pins, повзрослев безвозвратно за пятнадцать минут.
Любопытно, что альбом Bright Lights and Back Alley, не породив внутри Союза хитов, равных тому, что гремело ранее, стал негромкой фонограммой незаметного взросления моих сверстников. Тех, что потом отрекутся от государства, подобно тому, как оно заранее отреклось от них. Без видимых и обоснованных причин, ибо Смоки с начала до... начала были группой конформистов, а конформизм, в отличие от бунта, беспределен.
Игги Поп резался осколком стеклотары, смоковики нарезались, бережно убирая пустые бутылки в чулан. Песенки сентиментальных пьяниц ходили по кругу, как японский зонтик или очкт в модной оправе, не давая им ни стареть, ни омолаживаться. Разительная перемена должна произойти молниеносно, как прыжок хищника из зарослей.
Как всё самобытное и натуральное, при внешней простоте, шарм, пожалуй, основной группы конца семидесятых, состоял из компонентов. Don't Play Your Rock-n-roll полностью держится на риффе His Latest Flame Элвиса, но кто помнил эту «его последнюю зазнобу», когда хватало своих?
Крис Норман – вокалист, безусловно, британской школы, но с одним «но». Англичане хрипели и до него, только под Рэя Чарльза и Сэма Кука. А этот, скорей всего интуитивно, интонировал Сан-Ремо, сочетая оперную дрожь с интимной хрипотцой любовников европейского кино.
Это был стиль Моранди и Друпи – очередной подданный Империи запел голосом агентов Ватикана, и прославился.
Не знаю, насколько удачно понятие «плейлист последней зазнобы», но именно эхо прекрасной Италии обеспечило импозантному, но не аристократичному Крису главенствующее место в этом списке. Потому что дамы действительно предпочитают балладу чему-то быстрому. Хотя...
Интересный факт – Альберт Хаммонд, большой умелец облекать сентиментальность в простые аккорды и четкий, но умеренный ритм, действительно написал It Never Rains in Southern California для Нормана и его коллег. Песня предвосхищает безотказную механику Смоки, образуя цепочку от битловской What Goes On до моей любимой Changin' All The Time.
Конечно же, Альберт Великий готовил её для преждевременного запуска феноменальной команды молодости нашей, но в результате исполнил ее сам.
Жаль, что Смоки не стартовали тогда, в семьдесят втором, вместе с Middle of The Road, чтобы закруглиться к семьдесят пятому, сохранив обаяние без пластики и фотошопа.
Если бы их прямая противоположность – Роберт Уайетт, – исполнив «Интернационал», допелся до «Малой земли», а Смоки (в прежнем виде) допыхтели до «Зингареллы», перехватив её у хорватов-подражателей, слава обоих антиподов гремела бы в странах СНГ и зарубежных диаспорах еще раскатистей и дольше. Хотя, в любом случае, и без того, почти никто почти никем не забыт.
Таким образом возвращение в Бредфорд продолжается до полного переселения любителей «смоков» из темницы жизни сей на базу отдыха Авалон, на черные камни у красной скалы, где портативные «Вёсны» продолжают крутиться на батарейках вечности.
👉 Бесполезные Ископаемые Графа Хортицы
Telegram I Дзен I «Бесполезные ископаемые» VК