Глубины Онежского края. Сентябрь 1998 год.
По разбитой грунтовой дороге медленно двигалась уставшая от жизни черная девятка, аккуратно объезжая каждую яму. Густой лес свисал с обочин, словно пытаясь дотянуться до крыши автомобиля. За рулем сидел коренастый мужчина лет сорока. Темные взъерошенные волосы, напряженное лицо с морщинками на лбу и пивной живот выдавали в нем человека, который понял, что он не семьянин уже после того как завел семью. Рядом сидела его жена: в прошлом красивая блондинка, теперь уже потерявшая весь сок и цвет, словно измученный осенний лист, упавший на землю в ожидании зимы, которая все спрячет под снегом. Сзади молча сидели дети. Бледный темноволосый мальчик с холодным отсутствующим взглядом лет двенадцати и светленькая девочка лет семи - единственный пассажир, который смотрел в окно из чувства искреннего любопытства, а не из-за желания не встретиться взглядом с другими членами своей семьи.
Глава семьи достал сигарету из нагрудного кармана рубашки одной рукой и подкурил. Жена не глядя на него тихо произнесла:
- Алик, я же говорила, не кури в машине.
- Почему это?
- Тут же дети.
- Ну и что?
- Потом Ромка тоже начнет… раньше времени.
- Пусть только попробует. Ноги сломаю.
Ромка продолжал смотреть в окошко, словно это его не касалось. В своем юном возрасте он понял лишь одно: лучше просто молчать. Терпеть, но не возражать. Ни слова, как бы этого не хотелось. Алик бросил взгляд в зеркало дальнего вида и обратился к сыну:
- Ты меня понял?
Пока мальчик, уставившись в окно, думал над тем как провалиться под землю, отец остановил машину, повернулся к нему и агрессивно переспросил:
- Я не понял, пацан, я к тебе обратился, кажется?
Мальчик с легкой улыбкой посмотрел на отца и вежливо ответил:
- Да, пап, извини. Просто задумался.
Мужчина удовлетворенно хмыкнул и развернулся, но в этот момент машина заглохла. Алик закатил глаза и повернул ключи зажигания. Двигатель начал заикаться, словно собирался чихнуть, и – тишина. Еще одна попытка и вновь тишина.
- Твою же мать! - прорычал глава семьи и с искаженным от гнева лицом начал бить кулаком в крышу автомобиля. Маленькая девочка, испуганно сжавшись, заплакала. Мать с дрожащим от нервов голосом закричала:
- Алик, прекрати! Ты опять Анечку напугал своими криками, ты все нервы ребенку испортишь, псих.
- Сраное корыто!
Алик вышел из машины и громко хлопнул дверью. Выкинув сигарету в лес, он достал новую и подкурил. Ромка продолжал смотреть в окно все с той же натянутой улыбкой на лице. Отработанное умение держать маску при любых обстоятельствах всегда его выручало, когда отец злился. Мать вышла из авто и открыла заднюю дверь, подсев к дочке.
- Чего ты, Анечка, своего папу испугалась? Все хорошо, он же не тронет тебя.
- Туалет…
- В туалет хочешь? Пойдем, сходим, чтобы потом не останавливаться.
Когда мать с дочкой вернулись, отец семейства выбросил уже докуренную сигарету и сел вместе с ними в автомобиль.
- Ладно, давайте уже похороним вашу бабку и заживем по-человечески.
- Алик, прекрати, она же еще не умерла.
Девочка вопросительно посмотрела на маму и спросила:
- А что, наша прабабушка должна умереть?
Женщина с обидой посмотрела на своего мужа и повернулась к дочери:
- Ну, бабушка просто тяжело болеет. Она и правда может вот-вот умереть на днях и хотела посмотреть на вас, вы ведь никогда даже не виделись. Но она еще живая, ты не пугайся. Она очень будет рада тебе и Ромке.
- Ну да - с улыбкой перебил жену Алик – конечно, ведь кому-то эта старая ведьма должна быть рада. Ладно, главное все дела сделать, а потом заживем, хозяйство поднимем, я Ромке велосипед куплю. Хочешь, а, Ромка?
- Да, конечно, будет круто – ответил мальчик, старательно изображая радость на лице, хоть его глаза и выдавали холодное безразличие. Какая разница, можно было и не стараться что-то скрыть, ведь отец все равно ничего не заметит. Отцу было удобно думать, что сыну всегда можно пообещать велосипед, и мальчишка тут же все забудет, даже если повторять этот трюк из года в год. А сыну было удобно просто подыгрывать, что этот трюк работает. Так было проще.
Алик повернул ключи зажигания, и двигатель завелся с первой попытки.
- О! Что я говорил, значит, правда и есть. Поехали уже.
Девятка медленно тронулась дальше, старательно объезжая глубокие ямы в колее. В небе появились первые красные оттенки, свидетельствующие о начале заката.
Вокруг стемнело, лесной коридор сменился широкими полями с уже окошенной травой. Местами виднелись стога сена, а за ними, в конце полей, начиналась деревня. Судя по всему, это была небольшая деревушка с десяток домов, находящаяся на возвышенности и окруженная плотной стеной леса, который словно частокол, обнажил еловые зубцы на фоне темнеющего неба. Кругом царила тишина. Девятка остановилась в центре деревни, но к ней никто так и не вышел.
- Какой дом-то, Света?
- Я даже не помню – растерянно ответила Алику жена – я так давно не была здесь, с самого детства, я… все это словно впервые вижу, ничего не узнаю.
Краем глаза Алик уцепил какие-то силуэты возле одного из самых больших и старинных домов и решил подъехать чуть ближе. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее он убеждался в том, что не ошибся. Огромный старинный и почерневший от времени дом. Покосившееся крыльцо, провисающая крыша, закрытые ставни на окнах. Алика это немного насторожило, но его жена рассказывала ему, что бабушка живет в деревне каких-то старообрядцев, и, наверняка, это какая-нибудь местная традиция, закрывать ставни на окнах в доме, где умирает человек. Окна других домов были открыты. Глава семейства заглушил двигатель и как-то понуро произнес:
- Ну что? Пойдемте знакомиться с вашей прабабушкой?
Когда семья вышла из автомобиля к ним с крыльца спустилась пожилая худощавая женщина, укутавшаяся в темную шаль. За ее спиной виднелись еще две древние старухи, неподвижно устроившиеся на лавочке, словно хищные птицы на жердочке. Пожилая женщина подошла к Свете и взглянула на нее широко открытыми помутневшими глазами. Губы женщины затряслись, затем искривились в подобии улыбки, и она произнесла дрожащим голосом:
- Светочка, ты ли это, как же повзрослела, ты ли?
- Я … - растерянно ответила мать двоих детей.
- Да ты не пужайся, я знаю, ты меня не помнишь, ты же совсем маленькая была, когда гостила здесь. Совсем ребеночком была, а я всегда с тобой оставалась, последить, мы и на озеро ходили с тобой, я плавать тебя учила, и в поле с тобой игралась, помнишь?
- Кажется… - так же неуверенно ответила Света. Лицо пожилой женщины было высохшим, как кора уже умершего дерева, но глаза ее были влажными, и какими-то огромными, почти бесцветными, словно их нарисовали детской гуашью, и теперь в них едва можно было угадать когда-то голубую радугу глаза. Женщина протянула свою исхудалую руку с длинными пальцами, словно сухую ветку, к Светиному лицу и вполголоса продолжила:
- Значит, не помнишь… ну ничего, ничего. Меня Марьей звать. Машей. Какая ты взрослая и красивая стала. Я всегда знала, что ты красивой будешь. И деточки красивые и муж вон какой.
- Здравствуйте – как-то потеряно ответил Алик и протянул руку для рукопожатия – Меня Аликом все называют.
- Здравствуйте, ну вот как хорошо – все так же блаженно ответила женщина назвавшаяся Марьей и перевела свой не моргающий взгляд на Анечку с Ромой. Дети стояли несколько секунд словно вкопанные, пока отец не заставил их представиться. Они по очереди назвали женщине свои имена и, выслушав очередную порцию добрых слов, постарались отойти от женщины чуть поодаль, чтобы не встречаться с ней взглядом. Тем временем с крыльца медленно спустилась еще одна старушка. Взглянув на Марью, она добродушно спросила:
- Ну что, приехали все-таки? Это хорошо, я пойду пока что прилягу, завтра еще приду… подежурить.
- Конечно, отдыхайте. Мы сами тут.
- Бабушка там? Лежит? Как она?
Спросила Света Марью, но та лишь взглянула еще раз на свою собеседницу и, посмотрев несколько секунд на нее молча, пригласила всех к себе на чай:
- Пойдемте ко мне, не стесняйтесь, сейчас с дороги чаю попьете, поедите, поговорим по душам, а потом и к бабушке. У вас еще будет много времени. А мне вас еще подготовить нужно.
- Подготовить? К чему подготовить? – повысив голос, спросил Алик. – Я вас сразу хотел предупредить, что уважаю ваши взгляды там, и всякие традиции, но сам человек не верующий и попросил бы лишнего тут мне не делать. И детей ни во что не втягивать.
Стеклянные глаза Марьи, словно два больших радара медленно переключились на главу семейства. Она смотрела на него с легкой улыбкой как на капризного мальчишку, который сказал что-то совсем глупое и смешное.
- Что ты, что ты, миленький, не бойся, мне нужно просто вас подготовить, а там по-твоему будет. Сам решишь. Может то, что ты не веруешь оно и к лучшему. Может, пронесет. Пойдемте, я вам все расскажу.
Семья двинулась за пожилой женщиной по деревне к маленькой избушке на окраине. Проходя мимо соседских окон, Света обратила внимание на шевеления возле занавесок. Мертвая и нежилая деревня лишь только на первый взгляд казалось таковой. Теперь мать двоих детей, словно кожей ощутила, что из каждого окна каждой избы за ними наблюдают тайком. Кругом стояли неокрашенные дома без заборов. Скотины тоже нигде не было видно. Начинало по-настоящему темнеть. Когда они подошли к дому, Марья отперла замок на двери и начала подниматься по ступеням покосившегося крыльца, зазывая гостей за собой. Крыльцо оказалось настолько уехавшим, что гостям приходилось придерживаться стенки, чтобы удержаться на ступенях, заваливающихся на бок. Зайдя в избу, гости разулись и сразу же были приглашены за стол. Пока хозяйка учтиво хлопотала на кухне, Алик разглядывал небогатую обстановку вокруг. Отклеивающиеся обои, дырявая скатерть на столе, старая советская сахарница и какие-то банки. На потолке одиноко висела тускло горящая лампочка, единственный источник света в избе, судя по всему. Один относительно свежий стул, за который Марья усадила главу семейства, несколько уже расшатанных табуретов для остальных и лавочка вдоль стены.
- Давайте вам супу налью, когда вы там еще наладите себе поесть, уж только к ночи поспеете, а так поедите, чаю попьете, да и смело уже делами займетесь. Похлебка, конечно, не городская, но… Ох, Нюшечка, только бы отпустило ее поскорее.
- Ей совсем плохо? – с любопытством спросила Света.
- Ну а как же без этого. В первую очередь, слушайте мой наказ: не открывайте окон. Держите ставни закрытыми даже днем.
- Это еще почему? Зачем окна закрывать? Мы что в темноте должны быть? – возразил тут же Алик. Его лицо приобрело форму сморщенного
помидора, а голос был в достаточной степени раздражительным. Жена тут же попыталась его успокоить:
- Перестань, Алик, тише, ну…
Марья нисколько не смутилась, словно ожидала такой реакции. Продолжая смотреть на главу семейства большими и водянистыми как у рыбы глазами, она мягко, но уверенно продолжила:
- Да вы не волнуйтесь так, но вам нужно важную вещь знать о бабушке своей. Такое, конечно, не очень приятно, и об этом вслух говорить не любят, но здесь ведь все свои. В нашей маленькой деревушке все друг другу родня.
- Что нам нужно знать? – Удивленно спросила Света.
- Да оно ведь всем известно, ты и сама знала, да только маленькой тогда была. У твоей бабушки черти есть.
- Чего есть? – Лицо Алика опять исказилось в неприятной гримасе, сочетающей в себе одновременно и удивление и пренебрежение. Не то чтобы его это сильно злило, просто он привык разговаривать с окружающими людьми именно в таком тоне. Все кругом всегда хотели его обмануть, он чувствовал это. Они все хотели либо обмануть, либо были откровенными глупцами. По-другому быть не могло. А вот его сын каждый раз просто замирал на месте и ничего не говорил. Он просто начинал смотреть куда-то вдаль. Взгляд становился немного пустым и в этот момент он старался больше ничего не слышать, ничего не видеть и ни о чем не думать. Но в голове, словно внутри церковного колокола болью отражалась каждая нота отцовского голоса.
- Вы, городские, наверное, в такое не верите – так же спокойно продолжила Марья – но от этого ведь не убежишь. Да ведь можно и не верить, но ты послушай, послушай, Алик, я вижу ты семью свою любишь и в обиду не дашь, настоящий мужчина. Ты послушай, а оно если не пригодится тебе, то и хорошо ведь, мало ли нас таких дураков в деревне, но ты послушай все равно, а вдруг пригодится, тогда хоть будешь знать что делать. Ведь никто ж тебя все равно ничего заставлять не будет.
- Хорошо, пусть так, но о каких чертях идет речь? Что значит: «они у нее есть»? – не унимался мужчина.
- Да то и значит, что черти у нее. От них ейная сила. Колдунья ваша бабка, да самым черным колдовством она… чертей много у ней, прости господи – Марья нервно перекрестилась и продолжила:
- Да не в том суть. Тяжко вашей бабушке помирать, пока она их не скинет, а поэтому, вы к ней не прикасайтесь, ни рукой, ни даже пальцем. И ничего из ее рук не принимайте. И детей подальше, коли говорить захочет, то пускай говорит, воды ей там, или еды принесли и все, больше не трогайте ее. А не то она их незаметно скинет или к ребеночку привяжет и все… горе…
Анечка начала тихонечко плакать от испуга, сидя на коленях у своей матери. Алик тяжело вдохнул, после чего с шумом выдохнул и спокойно произнес:
- Так, Ромка, поели, теперь чай допивайте, бери сестру и на улицу идите. Нечего тут взрослые разговоры слушать. Мы скоро идем. Погуляйте пока.
Рома молча встал из-за стола, и, взяв сестру за руку, повел ее за собой на улицу. Когда дети вышли из избы, Алик спокойно взглянул на Марью и попросил ее продолжить.
- Но, как бы то ни было, - все таким же монотонным голосом произнесла пожилая женщина – умирать она все равно будет тяжело. Ваше дело спровадить ее до могилы. Будет орать, будет вас бранить и страшно будет, но ты не пужайся, терпи. Как все закончится, ты и домом завладеешь, и хозяйство поднимешь, али продаж дом, тут уж твоя воля, коли так, то много денег заработаешь, да и всем покой. Главное ее спровадить. Мы вам помогать будем. Вот и тетя Маша и тетя Люся дежурят у дома. На всякий случай, чтобы не страшно было. И я дежурить буду, вам помогать каждый день буду. Ну что? Не боишься ведь, Алик?
- Нет. Я вас понял, от бабки ничего в руки не брать, к ней не прикасаться. Проводить в последний путь. А окна почему нельзя открывать?
- Не вздумай, так только хуже будет. Напугают до смерти. Зеркала закрыты и окна закрыты. Держите их так до конца, пока все не закончится.
- Еще и зеркала – Алик опять тяжело вздохнул – ладно, я вас услышал. Теперь мы пойдем, уж не обижайтесь, спасибо вам за стол и все такое, если что заходите.
- Да-да… конечно, зайду, завтра же и зайду с утречка.
Гости еще раз обменялись любезностями с хозяйкой и, с трудом уговорив ее не провожать, двинулись из избы на улицу.
Когда Рома вышел на улицу вместе с сестрой, то вокруг уже было по-настоящему темно. На небе сквозь густые темные облака пробивался свет луны. Ни одного фонаря в деревне не было. В избах света тоже не было видно. Сестра прижалась к брату и дрожащим голосом спросила:
- Это правда?
- Что?
- Про чертей, наша прабабушка правда злая колдунья? Как в сказке?
- Нет, разумеется, можешь не бояться, злые колдуньи, как и добрые, бывают только в сказках.
- Тогда почему Марья так сказала? Она хочет обмануть нас?
- Да нет, просто…
- Что?
- Просто в деревнях все верят в такое, в Бога, колдовство и чертей. Марья не хотела нас обмануть, просто она все это взаправду принимает и хотела нас предупредить.
- А чертей правда не бывает?
- Разумеется, нет.
- Здесь так страшно, Рома, давай вернемся в дом?
- Нет, нельзя. Нам нужно ждать здесь.
- Почему? Тебе разве не страшно?
- Ну, немножечко.
- А еще тут холодно.
По деревне пронесся холодный порывистый ветер, подняв светлые локоны маленькой девочки. Она еще сильнее прижалась к брату и опять взмолилась жалостливым голосом:
- Может, пойдем обратно?
- Нет.
- Почему?
- Что почему? Ты что разве не слышала, что отец сказал? Нам нельзя.
Аня подняла огромные удивленные глаза полные слез на брата и еще тише спросила:
- Он что, опять будет ругаться?
- Да нет, нет, просто… они сейчас уже выйдут.
Роме стало невыносимо противно от того, что ему вечно приходилось выворачиваться. Везде и всегда. Перед отцом, чтобы не разозлить его. Перед матерью, чтобы она не рассказала отцу, и даже перед сестрой, чтобы она по глупости не спросила потом у отца, почему он злой и ругается на них, ведь потом после долгих выяснений окажется, что все равно виноват он, потому что это он научил сестру так говорить и так думать. Лучше молчать. Лучше молчать и ждать удобного момента. Когда-нибудь судьба все расставит на свои места. Он взглянул на свою сестру. Глупая девчонка, совсем ничего не понимает. В ее возрасте он уже прекрасно научился говорить и вести себя так, чтобы не привлекать никакого внимания. А ей… если бы Рома хотя бы раз ошибся и назвал при ней отца психом, то она обязательно бы пошла к отцу и спросила бы у него, почему Рома его так называет. Он молча злился и даже слегка недолюбливал свою сестру, но не за то, что она глупая, а за то, что не мог ей довериться. А ему очень этого хотелось. Он продолжал смотреть в ее красивые голубые глаза, они были живыми, светящимися, совсем не такими как у Марьи. Прижав сестру к груди, Рома повернулся спиной к ветру, чтобы защитить ее от пронизывающих порывов холодного осеннего воздуха.
- Ань, а давай прыгать?
- Зачем?
- Мама всегда говорит, что когда холодно, нужно прыгать, чтобы сразу же согреться.
- Давай.
Сначала они неловко вместе подскакивали, наступая друг другу на ноги, но уже через несколько секунд, они начали прыгать по очереди, держась за руки, словно на качелях, все выше и выше. Он чувствовал своим телом каждое движение своей сестры. Толчок - приземление, толчок - приземление. Анечка начала тихонько посмеиваться, игра ее завораживала. Уже через несколько секунд она начала смеяться во весь голос. Роме тоже стало смешно от заразительного смеха своей сестры, но уже в следующее мгновение она замерла на месте с открытым ртом и, глядя куда-то за спину брата, испуганно спросила:
- Кто это?
В их сторону из темноты двигался темный силуэт невысокого роста. Руки силуэта болтались вдоль тела словно веревки, во всей походке чувствовалось что-то неуклюжее и неестественное. Силуэт остановился в метрах десяти от детей и наклонился в бок, словно старый столб. Через несколько секунд послышался голос:
- Привет, а ты бабы Нюши внук?
Ромка стоял еще секунд пять, пытаясь понять, кто к нему обращается. Силуэт подобрался к детям поближе и в темноте проступили очертания несуразного мальчишки на голову выше Ромы. Он был одет в какие-то тряпки, а на ногах его были сапоги явно большего размера. Незнакомец подошел еще ближе и протянул руку:
- Привет, я Витька.
- Рома…
Незнакомец пожал руку мальчика и с любопытством взглянул на Анечку, прячущуюся за спиной брата.
- А это твоя сестра, да?
- Да. Ее Аней зовут.
Витька вытер нос рукавом старой фуфайки и улыбнулся, обнажив неровные зубы, после чего сплюнул в сторону и продолжил задавать вопросы:
- Слушай, а ты к бабушке приехал, да?
- Ну да.
- К бабе Нюше ведь, да?
- Да, она вообще-то нам прабабушка.
- Да, она старая очень. А что правда, что ночевать вы прямо там будете, у нее в доме?
- Да.
- И ты не боишься?
Ромка немного сконфузился, но ни Витька, ни этот разговор ему особо не пришлись по душе, и он решил ответить холодно и уверенно.
- А, ну да, твой папка, наверное, ничего не боится, слушай, а правда, что он бандит в городе?
Доносившиеся шаги из избы и скрип двери оставили висеть неудобный вопрос в воздухе. Алик, подошедший к детям, достал сигарету, прикурил и взглянул на Витьку, молча пялящегося на него в ответ.
- Здороваться нужно, когда старших видишь - В свойственной ему пренебрежительной манере произнес глава семейства. Витька шмыгнул носом и еле слышно произнес:
- Здрасьте…
- Ага, и тебе не хворать. Пойдем, Ромка, нам еще вещи разобрать нужно, да вас спать уложить. Время уже позднее.
Роме почему-то стало жалко своего нового знакомого. Он ему, конечно, не понравился, но отцу он не понравился еще больше, и одного лишь этого было достаточно, чтобы бурлящие эмоции молчаливого мальчика резко приобрели противоположный оттенок. Взяв свою сестру за руку, он посмотрел на деревенского мальчишку и тихо попрощался с ним.
На крыльце семью встретила старушка, смиренно смотрящая на них и не произносящая ни слова. Алик вежливо поздоровался с ней и немного помолчав, добавил:
- Вы бы это… шли уже до дома. Вы уже старенькая, а ночи напролет тут на холодном воздухе сидите. Идите, не переживайте, с нами ничего дурного не будет. Спите, отдыхайте, как следует.
Старушка не произнеся ни слова, встала и подошла к мужчине. Просверливая его спокойным и ничего не отражающим взглядом, она тихонечко достала из-за пазухи небольшую икону, сделав с ее помощью крестное знамение в воздухе, она так же молча начала спускаться с крыльца, направившись куда-то на деревню. Алик выкинул окурок, мелькнувший в темноте, словно падающая звезда, выдохнул остатки дыма и тихо произнес:
- Пришибленные.
Когда скрипучая дверь в коридор оказалась открытой, до семьи донеслись низкие стоны, больше походившие на мычание коровы. Стоны доносились из дальней части избы, а коридор был полностью погружен в темноту. Все остановились как вкопанные. Алик взглянул на свою семью и уверено произнес:
- Да не бойтесь вы. Сейчас за фонариком в тачку схожу, а то ни черта не видно.
Света осталась одна с детьми на пороге дома. Сдавливающие стоны продолжали доносится из темноты. Она старалась не показывать свой страх, чтобы не напугать этим детей, но ничего не получалось.
- Мамочка, мне очень страшно – Почти прошептала Аня, из-за всех сил вцепившись в руку старшего брата. За спиной послышались шаги отца. Обойдя семью, он включил фонарик и осветил им старый мрачный коридор дома, с провисающим потолком. Вокруг весели какие-то веники и тряпки, повсюду были расставлены ведра и тазы.
- Не ссыте, пойдемте в дом – сказал Алик, почувствовав как и в его душу медленными порывами закрадывается страх.
Пройдя до большой двери, оббитой какими-то тряпками, Алик потянул ручку на себя и прошептал:
- Кажется, сюда.
В нос ударил запах сырости и чего-то заплесневелого. В свете фонаря, Света, дрожащей рукой нащупала выключатель и нажала. В избе загорелся приглушенный свет. Просторные комнаты с высоким потолком. На окнах были плотно стянутые занавески. Огромный обеденный стол, старая русская печка, с осыпавшейся мазанкой, чьи-то почерневшие фото в рамке, стулья, комод и шкаф в дальней комнате. Пройдя немного вперед, семья обнаружила в дальних комнатах две огромные старинные кровати, с горой матрасов, наваленных сверху и со стопкой подушек, выложенных по размеру пирамидой.
- Ну и мерзкий же запах, неужели это от нее? – С какой-то странной смешинкой в голосе сказал Алик. На что жена тут же схватила его под локоть и остановила:
- Ты что, тише, хотя бы при детях не говори такого.
- Ладно, похоже, спать мы будем тут. Вы с Анькой на той кровати, а мы с мамой там – сказал Алик махнув рукой в сторону дальней кровати в соседней комнатушке, которая по размеру была меньше всех.
Неожиданно, стон превратился в резкий нарастающий крик, от которого все члены семьи замерли на месте словно вкопанные. Еще через пару секунд послышался голос, но немного в другой стороне, за стеной. Охрипший и низкий, но уверенный и сильный:
- Света, подойди… Света, мне плохо, подойди скорее, я в кельи.
Вздрогнув, измученная блондинка оглянулась на дверь в коридор и, немного выждав, неловко начала двигаться в ее сторону. На лице Алика проявились чувства жалости и соболезнования. Он мягко последовал за женой, неловко бросив детям:
- Подождите пока тут, мы сейчас.
Выйдя в коридор пара направилась к маленькой двери напротив, из-за которой, скорее всего, и доносился голос. Открыв ее, Света почувствовала резкий холод и ее взору открылась самая аскетичная картина из всех, что она когда-либо видела. Огромный сундук в правом углу комнаты и кровать в левом углу, где и лежала смертельно больная бабушка. Кривые почерневшие доски на полу, между которыми были огромные щели и такие же мрачные бревенчатые стены, в одной из которых было прорублено маленькое окошечко без рамы и стекла. Справедливее было бы назвать это даже не окном, а просто дыркой в стенке – единственным источником освещения и причиной такой низкой температуры в помещении.
- Приехала все-таки, вот и ладно… - сказала старуха, лежащая на кровати. Ее живот был сильно раздут, как у беременной, а вот руки наоборот, были настолько худыми и искривленными, что напоминали тонкие веточки осеннего дерева. Лицо ее было таким же истощалым и безобразным. Старая кожа с пятнами, натянутая на череп, открытый рот, с отвисшей нижней челюстью, и огромные глаза. Живые, яркие и полные сил глаза. Из-за спины Светы неловко выглянул Алик и как-то взволнованно и уважительно проговорил:
-Здравствуйте, бабушка, я Алик, муж вашей внучки.
Старуха не двигалась, словно мертвец, но ее глаза резко повернулись в сторону заговорившего с ней мужчины, а потом вновь вернулись к своей внучке, челюсть лежащей еле-еле задвигалась, выпуская на свободу громкие и отчетливые слова, вылезающие, словно откуда-то из утробы:
- Света, мне плохо очень, пусть он принесет мне воды.
Сначала на лице Алика проскользнула обида и смятение, но через секунду другую, словно вспомнив: где он находится, глава семьи выдохнул и, проявив искреннее смирение и уважение к умирающему человеку, произнес:
- Да, хорошо, я сейчас принесу.
Развернувшись, Алик двинулся по коридору обратно в избу, а его жена осталась со своей бабушкой наедине, продолжая сжиматься от неприятного взгляда старухи. Чтобы хоть как-то нарушить неловкое молчание и показать своей родственнице сочувствие, она неловко поинтересовалась:
- Бабушка, почему ты отказалась от госпитализации? Может, там было бы лучше?
- Света, я умереть никак не могу, помоги мне, возьми от меня, мне больно…
- Что?
- Возьми их, Света, они все для тебя сделают, только возьми.
- Кого взять?
-Подойди, они рядом, ждут, только скажи…
Света никогда не верила во всякого рода мистические явления, но испугалась. Конечно, скорее всего, бабушка бредила. Ведь ей было плохо - старушка умирала. Но Свете стало страшно не из-за этого. Она знала из-за чего, но боялась признаться себе в этом даже мысленно. Окончательно поддавшись панике, она выскочила в темный коридор и вдруг ясно ощутила, что на нее кто-то смотрит. В темноте кто-то прятался. На секунду она решила, что это все из-за страха, теперь каждый шорох ей будет казаться опасным, но ужас сделал свое дело и никакие оправдания теперь не могли ее успокоить. Выставив дрожащие руки перед собой, она попыталась дойти до двери, ведущей в избу, но наткнулась на что-то теплое и живое. Света закричала, сжавшись, словно еж без иголок. Дверь в избу с шумом открылась и луч света упал на того, кто стоял перед ней. Подняв испуганные глаза, блондинка увидела своего мужа с ковшом воды в руке.
- Ты чего? Меня испугалась в темноте? - Неловко усмехнувшись, Алик приобнял свою жену и тихо сказал:
- Не бойся, глупенькая, давай оставим дверь открытой, а то в такой темноте можно и сломать себе что-нибудь. Иди в дом, я отнесу ей воды.
Когда он зашел в келью, то увидел, как глаза старухи задвигались. Они напоминали каких-то насекомых, копошащихся в мертвом неподвижном теле. Сделав несколько шагов вперед, Алик неловко заговорил:
- Я вам тут это… воды принес.
Костлявая рука старухи поднялась в воздух и какими-то мерзкими неприятными движениями стала что-то пытаться поймать в воздухе. Ее глаза вновь забегали, потом уставились на него и замерли. Рот медленно зашевелился, и наружу полились утробные звуки:
- А ты чего сюда заявился? Дом хочешь?
Алик изменился в лице. От недавней кротости и учтивости не осталось и следа. Глаза его горели. Казалось, что из носа сейчас повалит пар. Он заговорил, отплевываясь, словно ему дали попробовать на вкус что-то унизительное и мерзкое:
- Я что-то не понимаю или у тебя такой мерзкий характер, что ты даже перед смертью… - он не успел договорить. Металлический голос умирающей старухи перебил его:
- Знаю, все про тебя знаю… От прохиндеев своих городских спрятаться хочешь, сучара трусливая.
Его лицо изменилось. Секунды шока и он вновь взял себя в руки. Немного отпив из ковша, Алик решил уточнить очень важную для него деталь:
- Вы о чем таком говорите, бабушка?
- Жил как собака и сдохнешь, как псина – прорычала старуха каким-то неестественным басом, захлебываясь собственными слюнями.
Алик вновь сморщил лицо от гнева и выплеснул остатки воды на старуху. Вспыхнув как стог сена от спички, он стоял, сжимая кулаки, и с трудом сдерживал желание поколотить старую стерву.
Вскоре, Алик сидел на кухне рядом с женой. Дети активно что-то обсуждали в большой комнате, разглядывая старые журналы на полу. Глава семейства чувствовал себя уставшим и даже немного виноватым. Он отходил от вспышек гнева так же быстро, как и отдавался им, чаще всего, впоследствии, сожалея о них. Рома тайком наблюдал за тем, как родители о чем-то взволнованно говорили. Ему это нравилось. Они были явно чем-то встревожены, и, казалось бы, радоваться тут нечему, но Рома был даже почти счастлив. Когда в дом приходила беда, заставляющая их объединиться, они не кричали друг на друга, не оскорбляли, не били посуду, не угрожали … жаль, что такое бывало крайне редко.