«Божечки мои. И где ж вин наробив таки талии?» — тётенька всплеснула пухлым руками и торжественно объявила, враз высунувшимся из окон соседям, — «родственница приехала. Гляньте, люди добрые, какие мослы привезла!» Провальсировала, крупным телом, мимо лядащего гостя. Значительно оглядела багаж. Вздела с дорожки — тонкая каменная взвесь в лучах ослепительного южного солнца, стрекозы по рабаткам, осыпавшиеся с арки лепестки плетистых кремовых, белых, бледно-жёлтых роз — крепкого бордового полиэстера, дорожную сумку. И понесла себя и поклажу — королевского утреннего выхода торжественнее. Обойдённая комплементами приезжая, потрусила вдогон.
«Кепку не снимай. Напечёт. Возись потом с тобой», — и оборачиваясь к, не ушедшей из бельэтажей, публике, — «вечером — все на пироги. Ждём. Справим. Не каждый день из столиц к нам наведываются». Порог переступила, пошла в прохладу и полумрак каменного дома. В конце коридора вектор сменила, толкнув ближайшую дверь: «Располагайся. Вещи развешивай в шкапчике. У меня там поснедать оставлено. В кухне, на столе. Найдёшь. Я на рынок. Отдохнёшь — можешь к морю спуститься. Да, не балуй там! Вода тя, худосочную, надеюсь держит. Значит, главное, чтоб в просторы не унесло. За буйки. Цепляйся. Если ветром, вдруг, сдувать начнёт». Хрюкнула, носовым смехом и скрылась. Будто, самум стороной обошёл.
Девица шумно выдохнула, погрозила захлопнувшейся ясеневой створке маленьким бледным кулачком. Потянула, отточенной пилатесами, растяжкой занемевшие дорогой — полтора часа в такси, крючком, с тремя пассажирами вместе — руки-ноги. Разогнала застоявшуюся кровь, размяла контуры спинки. Стрельнула шаловливым глазом в большое зеркало: «Хороша, блин. А трудов сколько! А денег!.. Чё привязалась? Отстала от жизни, матрона. В городах, что побольше, только так и носят. Не, если ей нравится — погуще, пожирнее — никто не спорит! Но оскорблять зачем?!» Снова запыхтела обиженно. Бровь насупила, сама сумку распаковывает, бикини выуживает. В сарафан переоделась и пошлёпала босыми ступнями, по шершавым плитам песчаника, на кухню. Из плетёной миски пирог изъяла, в пиалу молока налила — «снедает». Осушив ёмкость раз, задумалась на миг — и повторила. Мельком подумала: «Как вкусно!»
До крошки умяв пару с капустой. Лениво выбралась из плетёного кресла. В холле сдёрнула с вешалки, над тиковой скамьёй, большую красивую панаму. И вышла в сад. Туи, в рост, рядком — вдоль забора. Высоко-культурные заросли чего-то не среднеполосного. Очагами. Пчёлы зудят над разноцветьем клумб. Наполненный непривычными ароматами воздух — и цветочное амбре, и морская соль, и перчики-травки-приправки, и древесные ноты. Хоть ножом режь. Завис маревом — плотен, недвижим, голову кружит. Располагает к неге.
«Неее. Не пойду. На море. Завтра… А сейчас. Вон, в гамачок. Под чем-то могучим и раскидистым. Как моя тётка… Можно. Мне можно… С дороги и всё такое. Пироги потом растрясу… Не портить. Момееента…»
И уже распластавшись в тканевом огромном — на карликовый, но передовой колхоз — гамаке. Смежив глаза, «анорексично» додумывает: «Как же вкусно. Жить…»