Продолжение. Начало и все главы читайте на канале
https://zen.yandex.com/1ijeni1
Баба Пелагея, высокая, полная, в длинном черном платье стояла у ворот, сложив руки на животе, и рассматривала Альку. Бабушка уже неважно видела и наклоняла голову то на один, то на другой бок, как большая темная птица. Дед Иван сгружал с телеги чемодан и здоровенную сумку с городскими подарками.
— Господи! Дитка моя! Золотэнька! Ихде ж косыця? Дан на чого ж ты похожая, мать то куда глядела-то?
— Да, ну бабуль. Ну кто же косу носит теперь? Это только у вас, тут, в деревне! Да и взрослая я уже…
— Да яка ж ты взрослая, девка? Коли без головы?
Кто-то ласково сжал Алькины плечи. Дед Иван. Он неслышно подошел и приобнял внучку.
— Не ругайся, Поль. Она вона диплому привезла, дитэй учить спочнет». В дом пившлы, что стали як телушки у ворот-то? Алюся, иди, переодиньсь. И обув сыми, поберегай.
Алька вдруг почувствовала себя той, радостной, маленькой Алюсей, которая бегала по огороду, каталась на тыквах, объедалась зелеными яблоками до резей в животе и отмывала грязь,въевшуюся в кожу скользкой мыльной травой. И тяжелый груз, который последнее время она, как ослик тащила на своих плечах, вдруг рухнул на землю и растаял в придорожной пыли. Она
весело подхватила сумку и потащила её в дом.
В прохладной комнате, дальней, самой крайней в огромном доме-пятистенке, выходящей маленьким окном на цыганский двор, было сумрачно и уютно. Бок беленой печи с печуркой, закрытой чугунной дверцей, в которую она всегда раньше прятал свои девчачьи секретики, тяжелый, дубовый старый стол.
Большая кровать с пружинами и серебристыми шарами на спинке. Пирамида пышных подушек, последняя из которых,
была поставлена «на попа», и покоилась, настороженно выставив острое ухо из кружевной накидушки. Плюшевое покрывало и подзор, уже чуть желтоватый, жесткий, кружевной. Черная, как будто закопчёная икона с суровым богом в углу, длинные домотканные по-ловицы, перекосившийся коврик с тремя собачками, уже старенькими и пыльными.
Алька плюхнулась на кровать и, подпрыгивая на пружина, покачалась, как в детстве. Ей вдруг показалось, что не было этих
лет, что все это — мать с вечно пьяным, и уже полубезумным отчимом, Эля, длинные мутные вечера под шампанское и сигаре-
ты, полуобморочный твист — все лишь приснилось. И нет никакой Гели, и не было дурацкой Лины, все это глупая фантазия
неверного и бешеного города… И не было Эда…
За окном кто-то закорябался, что-то звякнуло, откинулась
ставня и в комнате стало светло и солнечно. Алька увидела хитрую знакомую физиономию. Сашка! Сашка, подтянувшись, уперся о подоконник животом, каким — то чудом закинулд линнющую ногу и, через секунду, уже стоял перед Алькой, такой повзрослевший и серьезный. Он теребил её, поворачивал, всматривался.
— Аль! Ты красивая какая, с ума сойти. Городская. Как вы
там, называетесь, забыл, летяги что ли? И красишься? Тут у нас девчонки не красятся почти, на собрании застыдят. И пахнешь так… А очки! Дашь одеть раз?
Геля звонко хохотала, Сашкина серьезность враз слетела, и он трындел не переставая. Аля не успевала вставить ни слова.
— А часы у тебя какие, откуда? Мать подарила? А как там у вас, в городе, мужчины все на машинах, небось? А телевизор у тебя есть? А правда…
— Да замолчи на секунду, дурак! Сам ты летяга! Очки женские, не трогай, засмеют тебя, я тебе привезла мужские! Лучше скажи, как ты тут?
— Да я нормально. Вот, в школе комбайнеров учусь, знаешь, у нас тут на соседней улице открыли. Мне нравится. Отцу вот по-
могаю, на тракторе иногда.
Он помолчал, покраснел, покрутил подаренные очки.
— Рая в эти выходные возвращается… она тут, в местной больничке медсестрой будет работать.
— А ты что, Саш… Все к ней?
— Ага! Жениться хочу! Вот приедет, предложение сделаю!
За меня точно пойдет, не дура же! У нас вон, все справно, и дом, и огород. Пойдет! А ты? Надолго?
— На год. Я в школе буду работать, на Коробке.
— Ууууй! Да отсюда ж шесть километров, не меньше! Ты как ходить — то будешь?
— Когда подкинет кто… вон ты, на комбайне своем. Когда сама. Утрясётся!
Дверь распахнулась, и появился дед Иван. Широкоплечий, в косоворотке и с поясом, он, как будто возник из Алькиного детства, только морщинки вокруг глаз стали глубокими и спина усталая сильно сгорбилась.
— Ось, бачьте, люды добрые, паразит! Как где мед, так
и шмель тутко. Прознал, кобелина ласковый. Явился! Ужо я тебе!
— Да ладно, дедусь, это же Сашка!
— Дак оне все Сашки, а девки глядишь и мамашки. Ишь озорник! Ты что, ставень выставил, хитрован? Пошто залез?
— Я, дед, повидаться только…
— От я тоби повидаюсь дрыном вдоль хребтины!
Сашка махнул обратно в окно и оттуда, из-под березки, хитро сверкал глазами на безопасном расстоянии.
Дед повернулся к Але.
— Пошли дытенько, баба снедать кличет. Да паразита зови, ни журысь.
На дворе под старой вишней бабка накрыла стол. Геля, го-
лодная до каликов в глазах, быстро прыгнула на стул и втихаря отломила кусок пышного серого деревенского хлеба, по опыту
зная — заметит дед, врежет по лбу деревянной ложкой. Степенный Сашка, дуясь, как бычок, чтобы не прыснуть, подошёл и чинно сел напротив,
Баба Пелагея открыла чугунок, закопченный до углистой черноты, оттуда рванул такой ароматный пар, что у ребят потекли слюнки. В большом тазике желтела здоровенная курица, разломанная на куски. В тарелке горкой высились с десяток вареных яиц. Дед с бабкой перекрестились на вишню, бабка перекрестила ребят. Подумала пару секунд и перекрестила и курицу!
— С богом!
Дед взял яйцо, быстро и ловко обколупал его и откусил, вкусно забросил в рот шматок хлеба. Бабка плюхнула в котелок с картошкой приличный бесформенный кусок масла, взятый из беленькой тряпицы, потолкла деревянной толкушкой и разложила по тарелкам.
— О там — глечик со сметаною. Черпайте.
Алька дотянулась до тарелки с курицей, зацепила свое любимое крыло, с которого стекал бульон пополам с жиром, уложила на тарелку. Почистила яйцо, устроила рядом. Подумала и положила на него ложку сметаны, которую надо было притоптать, чтобы она не свалилась плотным куском. Полюбовалась на натюрморт и слопала все, чуть не разом.
— Не спеши, золотко.
Дед ласково смотрел, как Алюся, такая взрослая и красивая, такая незнакомая, красиво ест, вытирая пальчики о край полотенца. Налил из кувшина в кружку компот.
Пейте, детки. Узварчик баба вечор сварганила.
Приткнув подол старенькой юбки, в маечке навыпуск Аля
надраивала окна, со стороны палисадника, взмыленная и лохматая. Ей осталось помыть только одно окно, своей комнаты,
ближе всего к цыганскому двору. Устав, как черт, и ругаясь про себя на немытые в жизни стекла и холоднючую колодезную во-
ду, она прислонилась спиной к палисаднику и вытерла пот.
— Привет, соседка! Ты прямо в два раза выросла! Я сколько тебя не видела? Два года? Три?
Аля обернулась. У соседского двора, слегка изогнувшись тонким упругим телом от тяжести огромного чемодана, стояла
девушка в красных туфлях на высоких каблучках. Черные волосы до плеч, строгое платье с белым гладким воротничком, алая
лаковая сумочка. Она стригла Алю большими черными глазюками и улыбалась.
— Не узнаешь? Своих забыла. Сыр тэрЭ дела? Сыр ту дживЭса?
— Ух! Рая! Какая ты стала, не узнать совсем! Прямо как
из журнала!
— Да ладно! Зайди вечером, чай будем пить. Да и погадаю.
Рая с трудом подняла чемодан и пошла к калитке.
— Ты что, помнишь, как гадать? Не забыла?
— Комсомольцы никогда ничего ее забывают! — озорно отрапортовала цыганка, по-пионерски отсалютовав.
Тихий вечер, весь пропитанный ароматами распускающихся трав, настал незаметно. Переделав кучу дел, Аля что- то так устала, что легла на кровать, вытянула ноги и задремала. Лёгкий запах дымка из цыганского двора, аромат блинчиков из кухни,
еле слышная возня и кудахтанье наседки в соседней комнате,
шарканье деда на дворе — все это погружало Алю в какое -то гипнотическое состояние спокойствия и неги. Сквозь сон она
слышала, как бабка открыла ворота, впустив корову и та, шумно вздыхая и позвякивая колокольчиком шла по двору. Слышала
легкий звон подойника, и шаги бабуси, быстро и легко, несмотря на полное большое тело, пробежавшей к погребице доить Даш-
ку. Она балансировала на грани сна и яви и почувствовала, как
разжимаются тиски там, где -то в горле и груди…
…Осторожный стук в окно выдернул Алю из дремоты. Вскочив, она схватила мухобойку, подбежала к окну.
— Гад, Сашка, опять дурака валяет! Сейчас по лбу тресну, прибью как муху, может поумнеет!
Распахнув окно, впустив теплый запашистый степной ветер, она выглянула
— Ну чего тебе опять, Сашка?
Под березой, прислонившись к мощному стволу, стоял Лачо.
Прищуренные глаза были абсолютно черными и непроницаемыми, шелковая рубаха открывала смуглую грудь
— Пошли. Райка ждет…
Аля совершенно не понимала, почему она молча встала, накинула первое попавшее платье, пригладила волосы и вышла
на двор!
— Куды Алюся? — Крикнул дед, подметающий двор. — Темниет! Баба ругаться значнет!
— Я быстро, дедусь, калитку не накидывай!
— Ладно! Молока глечик тоби на перекладе оставлю. Выпешь!
На дворе у цыган уже горел костер. Вся семья расположилась вокруг, готовились пить чай. В котелке уже закипала вода,
на покрывале стоял подготовленный алюминиевый чайник. Геля
любила вкус этого чая, заваренного с травками, отдающего дымком. Ей налили чашку, она села в сторонке и потихоньку отхлебывала, чтобы не обжечься.
Сзади пахнуло духами, легкая рука коснулась плеча, метнулись яркие юбки. Геля удивилась, раньше Рая никогда не носила
цыганскую одежду.
— В степь пойдем! Жди у калитки!