«Затишье кончилось внезапно. С полмесяца ничего не происходило. Даже ливни с грозами ушли на окраины империи. И обильно промачивали тамошние лесные пожары. Да, я запамятовала заметить. Тогда. Горело всё несусветно! Многогектарные массивы вековых боров, торфяники, лесостепь, тайга. И конца этому — не предвиделось…
Монотонность бытия успела скрасить мои дни в условно/живое. Сегодня выталкивалось завтрашними заботам. А вчера скрывалось за дверями кладовки. Словно и не было! Никакого «вчера». Асфальты улиц, брусчатка во дворах и дорожки в парках сумели-таки основательно просохнуть. И чахлая зелень начала наливаться зрелостью. Ясен пень, урожаев не предвиделось. В целом, нигде. Огородники и прочие дачники жаловались секстетом — «ни х** не растёт!.. всё — под лопату…» При том, уходили в отпуска. И ехали жариться к морю. Видимо, кормились не с грядок.
Ещё воскресный вечер обещал «быть томным». А уже твердь накрыло неприятностями.
Днём, я прогулялась ножками по центру, пообедала наскоро в кофейне. Посетила ближайший ТЦ и важную кондитерскую. Затем, поехала к подруге. Навестить, вручить презент на прошедший ДР. Потрепались, выкушали фруктового торта. Довольные обоюдно расстались к одиннадцати. Я уже пилила по окружной, когда в подреберье толконулось тревожное. «Что-то мне не спокойно. И маятно… Переела? Устала. Перегрузилась впечатлениями. Бывает… Сейчас загоню утварь в гараж, попью кефир. И рухну спать… Завтра. Всё наладится… Так думаю…»
Но завтра. Затишье кончилось! Если изъясняться простым языком. Кончилось — на хрен! — всё.
Тучи снова обложили небосвод — от горизонта и за горизонт. Налились свинцом и давили в макушку «алармом». Никогда прежде, я — дева свойств сенсорных, чувствующая малейшее блеяние социума и булькание Вселенной. Не ощущала таких заморозков духа. Не гнулась под подобным прессом. Не затекала членами от ужаса нутряного. Лицо свело маской африканской. Эбенового дерева темнее и краше. Под веками, глаза обрели зрение неместное. И то, что видели — описанию не подлежало. Я замерла. Ела на автомате, ходила строем, говорила громко и отчётливо. На внешние раздражители почти не отвечала. Да и на кой?
Если так безнадёжно поздно!..»