Глава "Мой брат идёт на поправку" здесь
Как-то раз я позвонил им домой – решил пригласить на вечер в честь десятилетия газеты, в которой я был тогда одним из ведущих полосы книгообозрения.
Но как только Оля подняла трубку и ответила мне… В ее голосе всегда появлялась эта затрудненная озадаченная интонация (вместе с тем очень приятная, медленная), – как будто Оля старалась что-то припомнить, но этого ей никак не удавалось…
…когда перед ней вставала какая-то по-настоящему тупиковая проблема. А потом Оля, как правило, расходилась ни на шутку.
Я спросил об Алексее.
-Леша… он плохо себя чувствует.
-Что?
-Ну… – нерешительная пауза, – да, да, – повторила Оля.
-Снова? Опять?
Она ничего не отвечала.
-Но тогда нужно…
-Я не вызывала врача, – быстро сообщила Оля.
-Что?
-Видишь ли… – затрудненная интонация, – мне уже не кажется, что ему на самом деле плохо.
-Как это? Я не понимаю, ты же только что сказала…
-То есть ему плохо, но… он выглядит совершенно не так, как тогда в больнице, помнишь?
-В каком смысле?
-Помнишь, я рассказывала тебе, что приняла румянец на его лице за хороший симптом? А на самом деле, оказалось, что это наоборот свидетельство обостренной язвы? Так вот, сейчас никакого румянца нет, он наоборот очень бледный…
Я все еще не понимал.
-Тогда в больнице, – продолжала Оля, – когда он вскрикивал от боли, хватался за живот… было прекрасно видно, что ему больно, действительно…
-Ты хочешь сказать…
-А сейчас, – опередила меня Оля, – он просто все время стонет и ноет и орет на меня по любому поводу. И все время ему лекарства, то от язвы, то успокоительное, чтобы заснуть, но заснуть он так и не может. Тогда начинает говорить: дай я лучше кофе выпью, а то у меня голова как котел – я не могу в таком состоянии находиться. Уж лучше быть бодрым. А потом вдруг вспоминает, что ему кофе-то пить нельзя. То есть вроде как можно, но не в тех количествах, что он привык да и все же какое-то время должно пройти еще… после того, как язва зарубцевалась, чтобы пить кофе… Главное, понимаешь… он все это начинает обсуждать со мной вслух! Напряженно! И как я не отнекиваюсь, не стараюсь переключить его на другую тему… если даже у меня получается отвлечь его, то только на некоторое время.
Я молчал.
-И он все время зажат. Все время в напряжении, я это чувствую. Теперь это его естество. Но главное, что все идет от мозгов – он совершенно не может не думать о болезни. У него мозги зажаты – вот в чем дело… Каждый раз, когда перед ним появляется тарелка с пищей, он сначала дотошно расспрашивает меня об ингредиентах или высматривает в тарелке – и не дай бог там появится что-то такое, что его насторожит. А впрочем, его уже – все настораживает…
Он накручивает себя.
-Он… – я запнулся и не стал договаривать.
Опять.
-…ты же приносила ему еду в поликлинику – он должен доверять тебе. И кроме того, ему позволили немного… обогатить рацион.
-Он, кажется, уже не помнит обо всем этом.
-Ну понятно, – процедил я.
-Похоже, он думает только о том, что язва может снова открыться. Или что она уже открылась. Перескакивает с плохого на очень плохое… Знаешь, все, что я рассказала, только мизер тех неприятностей, что теперь творятся.
-Но ведь все было хорошо… Когда это началось с ним?
-Несколько дней назад… я не думаю, что у него что-то на самом деле болит – он говорит, у него там все время покалывает, внутри, в желудке… да-да, покалывает, «кислит» – он еще это все время слово говорит… и ему нужно принять лекарства, но я думаю, ему только так кажется, что покалывает. Он начинает об этом думать, концентрироваться – и пожалуйста! Да и вот еще что: разве когда язва открылась, обострена – разве это такие ощущения? И он не держится за живот как раньше. Просто стонет.
-Помнится, когда он только поступил в больницу, говорил, что в него… «будто экскаватор въехал». Да, так.
-Вот! Я тоже это помню! А сейчас что? Значит, это ему все только кажется, он себе надумывает сейчас... Но с другой стороны, если все время вертеть черные мысли в голове об одном и том же, действительно ведь желудок может начать болеть из-за этого. Вполне! Если еще не болит по-настоящему, то начнет… Боже мой! Все болезни – только от мозгов, – четко, досадно произнесла Оля. – Когда человек начинает думать о болезни, она у него появляется. А потом: чем больше он о ней думает, тем быстрее она разгоняется. Здесь непосредственная зависимость – я убеждена в этом. Но знаешь… так обстоит дело и не только с болезнями – с любыми неприятностями. Человек сам притягивает к себе неприятности – и жизненные – когда начинает думать о них. Когда начинает думать о плохом. Ты согласен со мной? Ну скажи, я не права!
-Возможно... – произнес я; нерешительно.
Непоколебимость, с которой она это говорила – и смысл, и тон, – меня, сказать по правде, смутили.
-У него такое осунувшееся лицо. Я знаю, что вертится у него в голове. Я его прекрасно знаю, чтобы знать и это. Он ничего напрямую не говорит, но как-то раз вдруг обмолвился, что язва, мол, это необратимая болезнь. Что она – либо хуже, либо без изменений… и я сразу все поняла. У него постоянно, постоянно крутится… Он накручивает себя, как всегда делал…
Меня задело, когда она вот так просто, с нажимом, раздраженно произнесла то, что я не решался сказать: он накручивает себя.
Но почему я не решался? Я ведь должен был предвидеть, что этим может обернуться, но…
Теперь речь шла о чем-то очень серьезном.
-Можно я поговорю с ним?
-Он сейчас вроде заснул – впервые за полтора дня. Он все время дергался, вкачивая успокоительное, которое плохо действует. Довел себя, в результате, до изнеможения – просто заснул от изнеможения. Знаешь, с какими словами? «Все равно, даже если засну теперь, просплю только пять часов, не больше. Потому что не спал очень долго. Я когда очень долго не сплю, потом засну и просыпаюсь ровно через пять часов – в точности». Да-да, он все время теперь… рассуждает. Как в бреду все это проговаривает.
-Я зайду завтра, хорошо?
-Нет. Чуть попозже. Можно?
Меня поразило – как Оля спросила об этом. Такая искренняя, осторожная просьба; на долю секунды мне даже показалось, молящая. После всего напряжения.
-Конечно. Но почему?
-Я… хочу дать ему время.
-Дать время?
-Да. Я хочу побыть с ним… наедине. Мне кажется, – опять затрудненная интонация в голосе; как в самом начале, – если я очень сосредоточусь, я сумею…
-Сделать так, чтобы он не…
-Не надо этого произносить, – внезапно протараторила она и положила трубку.
Первое, что я почувствовал: резкое недоумение, – как странно окончился разговор.
Которое очень быстро перешло в навязчивую угнетенность и приглушенный страх.
Я снова и снова мысленно возвращался к ее словам: «Я знаю, что вертится у него голове». Ими она, конечно, попала в самую точку (быть может, и сама того не желая). Действительно…
Я знаю, что именно вертится у него в голове. Например:
Он теперь думает, что все эти годы совершенно неправильно питался и не вовремя, и теперь надо исправляться… но сможет ли он? Вопрос даже не в том, хватит ли сил, – возможностей? Соблюдение любого режима требует не только очень большой силы воли и ровности – всегда могут вклиниться случайные обстоятельства, которые помешают вовремя поесть. Самые обыкновенные. Вот, к примеру, когда он снова будет работать – разве не может случиться, что он где-нибудь случайно задержится, а под рукой не окажется пищи? Или окажется, но та, что ему противопоказана… Насколько он может навредить своему здоровью – каждым неправильным приемом пищи?
И если он сделает что-то неправильное один раз, – значит, сделает и второй. Скорее всего… потому что от одной ошибки болезнь, скорее всего, не обострится. Поэтому он немного расслабится, позволит себе еще несколько попущений и, в конце концов… болезнь обострится.
А лекарства… они действительно так уж помогают? И об этом он тоже думает, хотя и продолжает глотать их по часам.
Тяжело изменить привычный образ жизни, потому что за ним – твое собственное отношение к тому, что происходит вокруг. Как можно не быть собой?
Да, мы знали, что вертится у него в голове. Не только потому, что мы так хорошо изучили его. Человек, сосредотачивающийся на одном и том же, становится легко предугадываем даже в самом течении мыслей, не только в действиях. (И, между прочим, управляем, но это уже другой вопрос). Это не означает ограниченности мыслей. Напротив, они могут быть самыми разнообразными… но все равно они предугадываемы.
Но, конечно, не это главное. Я понял (по крайней мере, мне в тот момент так казалось, что понял) весь полноценный ужас Алексеевой мнительности – впервые, в свете того, что теперь это было связано с серьезной болезнью. Если раньше, все эти годы я понимал, что ему нелегко из-за мнительности, я все же, по большей части, посмеивался над ним. Конечно, ситуации, в которые он попадал, были почти всегда курьезными, однако это не служило мне оправданием; я не добрался до сути. Ведь каждая – каждая – причиняла ему боль и напряжение. А я, на самом-то деле, старательно уклонялся, сам того не замечая и будучи уверен, что знаю вдоль и поперек его «курьезную, беспросветную, бестолковую мнительность». Почему? Да дело в том же самом привычном образе жизни. И в цепочке ошибок. Укоренив в своей голове отношение, я оказывался не в силах увидеть в этом что-то доселе непознанное…
Пока, наконец, оно не дало о себе знать так, что…
Выходило, что боль и напряжение, накопившись за годы, перетекли в физическую болезнь? Но то, как говорила об этом Оля… я не был согласен с прямой связью. Неужели человек начинает болеть ровно тем, на что себя накручивает? Прямота связи неминуемо наталкивала на этот вопрос. Случай с моим братом давал ответ: нет. Он ведь ни о чем не подозревал до поры до времени.
Еще больше вопросов – по поводу «жизненных неприятностей». Неужели человек, настраивая себя на неудачу в каком-то деле, всегда ее и получает? И если он думает о чем-то негативном, это негативное его же, в результате, и находит?
«Но ведь действительно так и есть», – вдруг заявил я себе мысленно; твердо.
И все же… если человек так настраивает себя, значит, он чувствует будущую неудачу, а чувствует он все же вследствие каких-то жизненных событий, которые ей предшествуют. Так может быть, причина только в этих событиях и в его собственных поступках, – а не чувствах и «накрутах»?
Думаю, более верный ответ здесь был бы: есть доля и того, и другого…
А как насчет спонтанных, неожиданных неудач – когда человек к ним просто не подготовлен? Неужели и они являются следствием каких-то мыслей? Случайных, неприятных переживаний, которые никакой логической связи с неудачами и не имеют, а все же их вызывают?
Нет, Оля, конечно, преувеличивала.
Продолжение следует
Tags: ПрозаProject: MolokoAuthor: Москвин Е.
Книги автора здесь