Я уже рассказывала здесь про деревенских кошек. Вот еще одна история.
Пусю с Нюшей наш приятель привез в деревню из Москвы еще в котячьем возрасте. Дело было зимой, он посадил их в посылочный ящик и тащил 12 километров по морозу. Когда он открыл ящик, котята крепко спали, прижавшись друг к другу и мурлыча – они совсем не замерзли, в отличие от приятеля, который отморозил нос.
Кошки были совершенно разные, хотя и сестры. Пуся – миниатюрная, пушистая, на коротких лапках, очень кокетливая и женственная. Животик и лапки у нее были черные и она мне всегда напоминала танцовщицу Фоли-Бержер в черных чулочках. Она знала силу своей красоты и охотно ею пользовалась – умела, присев на задних лапках, так умильно обнять тебя передними лапками за коленку, так трепетно заглянуть в глаза и так кротко сказать нежное «Мяв!», что рука сама тянулась за подачкой. Обе они попрошайничали у стола, но, конечно же, Пусе доставалось больше.
Сестра ее была настоящая Нюша – простая крупная короткошерстная кошка, пепельно-палевая с еле заметными полосками. Когда она сидела на крыше, крытой осиновым лемехом, то совершенно сливалась с фоном. Главенствовала в паре Пуся, Нюша покорно оставалась на втором плане. Кошки по молодости устраивали целые представления, охотясь на привязанную к притолоке веревочку с бантиком.
Бедную Нюшу приятель однажды закрыл нечаянно в пустой избе, уехав на неделю в Москву. Ни еды, ни питья в доме не было, мыши, скорее всего, тоже ушли – что им делать, коли есть нечего! Кошка страшно отощала - даже не столько отощала, сколько как-то уменьшилась в размерах и казалась просто котенком. Потом-то она отъелась и оказалась гораздо больше Пуси. С тех пор Нюша, как выжившая блокадница, впадала в при виде еды в истерику. Однажды она даже съела довольно большую пергаментную бумажку из-под масла, которую я предложила ей вылизать. Никакого видимого вреда – правда и особой пользы тоже – это ей не принесло: она, как была балдоватая, так и осталась.
С виду кроткая и нежная, Пуся была сущим тираном и не давала затурканной Нюше никаких поблажек и не допускала, чтобы та выжила ее с должности любимицы. Один раз разыгралась целая сцена ревности: Пуся спала на печке, а я взяла Нюшу на колени и стала гладить. Та разнежилась, размурлыкалась и даже пустила слюни от удовольствия. Но Пуся все-е видит! Шорох на печке, мягкий топоток – вот она, Пуся. С возмущением смотрит на сестру. Та сразу сбежала от греха подальше на ту же печку, а Пуся, довольная, улеглась ко мне на колени, мурлыча и перебирая лапками. Усыпив ее бдительность, я осторожно переложила кошку на диван, а сама на цыпочках ушла к печке и опять стала там гладить Нюшу, которая не верила своему счастью. Пуся тут же примчалась и спихнула сестру с печки. Вот она – ревность! Стоило просто сказать Нюше несколько ласковых слов, как Пуся начинала шипеть на сестру и та предпочитала ретироваться. Но Нюша в конце концов отмстила - взяла да и поколотила беременную и неповоротливую сестру. Сама Нюша так ни разу и не принесла котят – может, из-за перенесенной голодовки, не знаю.
Точно так же злилась собака моих знакомых – очень милый и добродушный кокер-спаниель, когда при ней хвалили попугайчика! Стоило ей услышать слова «Яша хороший», как она принималась возмущенно лаять: «Как вы смеете хвалить эту мерзкую птицу! Я! Я! Я – самая хорошая!»
И заодно история про дворовых кошек. Одна из них принесла котят, а когда подросли, вывела их из подвала на солнышко. Котята играли около подъезда, кошка вылизывалась, старушки на скамейке умилялись на эту идиллию, но тут появился кот! И сунулся было понюхать котят. Кошка подскочила к нему с шипением и с размаху отвесила пару оплеух. Кот сбежал. Все зрители хохотали, а одна из старушек сказала: "Так его! А то ишь - детей наплодил, а алименты не платит!"