Я приближаюсь к главному в моём рассказе, ибо знакомство с Нурисланом Ибрагимовым оказалось для меня и моего отца судьбоносным. Нурислан был воспитан на стихах Васильева, так как в школе Усть-Каменогорска (Казахстан), откуда он родом, стихи Павла Васильева учат наравне со стихами Сергея Есенина и Владимира Маяковского. Он немедленно включился в работу и создал цикл песен на стихи Васильева. Эти песни Нурислан исполняет своим голосом небожителя в фильме «А первым был поэт Васильев Пашка». Автор фильма Любовь Номероцкая получила диплом III степени и бронзовую «Нику» на международном кинофоруме в Ялте в сентябре 2002 года. И, конечно, издание васильевского сборника стало возможным благодаря мощной поддержке Н. Ибрагимова.
В степях немятый снег дымится,
Но мне в метелях не пропасть, –
Одену руку в рукавицу
Горячую, как волчья пасть.
Плечистую надену шубу
И вспомяну любовь свою,
И чарку поцелуем в губы
С размаху насмерть загублю.
А там за крепкими сенями
Людей попутных сговор глух.
В последний раз печное пламя
Осыплет петушиный пух.
Я дверь раскрою, и потянет
Угаром банным, дымной тьмой...
О чём глаз на глаз нынче станет
Кума беседовать со мной?
Луну покажет из-под спуда,
Иль полыньёй растопит лёд,
Или синиц замёрзших груду
Из рукава мне натрясёт?
И вот что поведал нам Нурислан Ибрагимов: «Обманутый внешней, кажущейся «романсовостью» первых двух строк этого стихотворения, я начал сочинять нечто лирическое мелодичное, задумчиво-печальное…
И тут вдруг – «рукавица, горячая, как волчья пасть», «плечистая шуба», «попутные люди за крепкими сенями», «груда замёрзших синиц из рукава…» – и мелодия потухла, свяла, оскудела както. Словно скромная пастушеская дудочка, а не горячая мятая медная труба повела бы в атаку безжалостную кавалерию с пиками наперевес…
Я позвонил Наталье Павловне с желанием разузнать побольше о создании этого странного, как бы закодированного, стиха. Она рассказала мне несколько историй, которые, как мне показалось, могли бы послужить своего рода ключами к васильевскому шифру. С декабря 1935 по январь 1936 года поэт находился в доме предварительного заключения, что напротив нынешней рязанской городской больницы № 8 в центре города у Дома художника. Он был обвинён в хулиганстве и осуждён советским судом на срок 1,5 года. Хулиганство состояло в том, что Павел Васильев оскорбил ныне малоизвестного, а в те годы именитого комсомольского поэта Джека Алтаузена. Алтаузен вместе с Александром Безыменским и Михаилом Голодным (автором популярной среди революционной молодежи песни «Железняк-партизан») заманили Васильева на квартиру, где позволили грязные намёки в адрес женщины, в которую тогда поэт был влюблён. Спровоцировав Васильева на драку, «комсомольская троица» немедленно организовала письмо в «Правду» с требованием ареста «хулигана».
Конечно, Рязанский дом предварительного заключения – не Владимирский централ, не Таганка, и тем более не мёрзлые зековские степные зоны, где жизнь человека и трёх копеек не стоила – пуля была дороже. Не били там пока ещё Васильева, не пытали. Это уж потом, в последней «ходке»… Если сравнить фотографии при аресте и перед расстрелом, – на последней тюремной карточке лицо изуродованного, измятого и опухшего старика… В Рязани били, не били, припугнуть тоже могли.
Да и в Лубянской тюрьме Васильев успел побывать с 4 марта по 1 июля 1932 года за сочинение «антисоветских» песен. Там-то, поди, «показывали и рассказывали в натуре»…
Не помогли Павлу Васильеву и его обширные «высокие знакомства». Сам Ежов дружески предупреждал поэта: «Пашка, ты доиграешься…», когда по приглашению Куйбышева Васильев присутствовал на приёме челюскинцев в Кремле. Напоили его там, и стал читать Павел вместо «хороших» стихов хулиганские экспромты – кому понравится? Предупредили ведь…
Зная всё это, не мог большой художник, мастер слова не упомянуть в своём творчестве тюремные реалии тогдашней России. И упомянуть – впрямую – не мог. Вот и написал про рукавицу, горячую от невыносимого лопатного труда, и плечистую шубу – тюремную зэковскую телогрейку. Ясно, и кто такие «попутные люди» – статейные попутчики. И можно догадаться, о чём они «глухо сговариваются», когда петушиным пухом осыпается последняя пламенеющая головёшка в не прогревающей весь барак печке. И крепкие сени, понятно, – тюремные ворота.
И зэк, вызванный на допрос в «банный угар и дымную мглу», от страха «с размаху насмерть загубивший поцелуем в губы чарку» самодельной зонной чачи, конечно, беседует глаз на глаз не с какой-то деревенской кумой, а с КУМОМ, паханом, хозяином зоны. Кстати, здесь ещё один скрытный васильевский финт: словосочетание «глаз на глаз» явно содержит в себе звуковую фиоритуру «глаз наглый». Не мог же такой мастер слова, как Павел Васильев, сделать это случайно!
Сама же беседа с КУМОМ, запросто могущим в своих владениях и своей неограниченной бесконтрольной властью над «врагами народа» хоть тебе «луну показать изпод спуда», хоть «полыньёй растопить лед», вряд ли была «о чёмто ещё», кроме угроз и требований «сдать и сознаться».
И, Господи, до содрогания ясно, груду каких замёрзших синиц, уничтоженных одним взмахом рукава, «натрясли» для устрашения перед несговорчивым зеком!..
И Павла, в конце концов, как многих, устрашили, заставили «сдать и сознаться».
Стихи, открывшие свою такую страшную суть, зазвучали во мне новой, отчаянной и горькой мелодией».
Но вернёмся к васильевскому сборнику. Предисловие я написала, как жизнеописание Павла Васильева. Это было в 1997 году. Я писала, а муж Александр Иванович Фурман печатал на машинке. Александр Иванович читал о Васильеве всё, что есть в нашем доме. Но когда он прочёл истинную биографию Васильева, основанную на фактическом материале, он буквально был потрясён! «Три ареста за такую короткую жизнь! Как быстро Васильев сгорел», – повторял он. И под впечатлением от всего прочитанного Александр Иванович написал удивительное стихотворение. Его даже можно назвать маленькой поэмой. В нём последовательно и очень точно излагаются все события в жизни поэта от рождения до смерти:
Он родился
Под топот кобылиц,
Под крики беркутов,
Под рёв верблюжий,
Среди степей,
Среди больших станиц,
Среди барханов
И метелей вьюжих.
Дитя, вскормлённое
Верблюжьим молоком,
Взращённый
В колыбели камышовой,
Взлелеянный
Могучим Иртышом,
Его красавкой чернобровой.
Он рос свободным,
Как степной ковыль,
Вбирая песни
Ветра гулевого,
И постепенно
Превращая в быль
Порывы сердца молодого.
Он строил дом.
Большой красивый дом.
Из печен
И степных поверий.
С резным, на Запад,
Розовым окном,
Где для друзей
Всегда открыты двери.
С его крыльца
Волосяной аркан
Он бросил на закат
Быстро летящей птицей
И за собою,
Словно атаман,
Степную Азию
Привёл в столицу.
Столицу
Надо было покорять
Сверкающим талантом
Дивной речи…
Вокруг поклонников –
Не сосчитать,
С ножом за пазухой
И колуном навстречу.
А он писал,
Неистово писал,
Не ведая в себе халтуры.
Но ктото на ухо
Напраслину шептал
Столпам словесности,
Отцам литературы.
И патриарх –
Заглавная ладья,
Царапает
«Литературные забавы» –
И нету беркута,
И нету соловья,
И нет известности
И славы.
Посажен в клетку.
В клетках не поют
Ни соловьи,
Ни жёлтые синицы,
Они хиреют там
И мрут,
Как от чахотки
Мрут девицы.
Слетелись коршуны,
Стервятники кружат
И ждут,
Когда же растерзают
Певца степей,
Горбатых верблюжат,
Которого теперь
Все презирают.
И одинокий выстрел
Сквозь года
Гремит под мрачных
Сводов сенью.
Нет!
Он не умер!
Он стоит всегда
В глазах
Растерзанною тенью.
Природа вечна.
Вечен и талант,
Который дан ему
От Бога,
И он сверкает,
Словно бриллиант,
Как Эверест
У Вечного порога.
И в заключение хочу сказать, что выпуск васильевского сборника был для нас праздником, все в издательстве «Пресса» работали над сборником с удовольствием, мой выпускающий редактор, совсем ещё молодой человек, поэт Костя Паскаль, предложил свой вариант аннотации, начинающийся со слов: «Павел Васильев – ученик Клюева…» Я отвергла его предложение, но всё же в нём есть доля истины. Я поняла это, когда прочитала у В. Шаламова: «Клюев был великий знаток людей, великий искатель талантов. Ни Горький, ни Юлок талантом этим не обладали. Клюев ввёл последовательно в русскую поэзию Есенина, Клычкова, Васильева, Прокофьева. Именно Клюев дал им знамя и вывел на крестный путь поэзии, научил жить стихом». Злые силы убили учителя и его учеников (я имею в виду Павла Васильева и Сергея Клычкова).
И теперь уже наша задача возродить эти прекрасные имена и утвердить их в русской литературе.
Глава из книги из книги "Маленькие истории больших стихотворений"
Окончание следует
Tags: ЛитературоведениеProject:MolokoAuthor: Васильева Н.П.
Книги Павла Васильева здесь и здесь
Книга "Мы всё ещё русские" здесь