1
Я живу в небе. Плыву в воздухе своих эмоций. Я боюсь нырять в глубину своих страхов, и боюсь эйфории. Мне нравится спокойное существование, нравится это пространство. Я согреваю его вокруг себя, мужа, детей. Мне нравится изгиб моего позвоночника и то, что в воздухе я не могу утонуть, а значит я свободна.
2
За окном лес. До самого горизонта. Он великолепен своей медленной изменчивостью, во след временам года. Эта медленная жизнь успокаивает.
А в небе летают птицы. Они летят на той высоте, где я живу. Птица идеальна сложена. Она вытягивается в струнку. И полет возможен.
Лес в июне — это симфония птичьих трелей с трех и до десяти утра. Сейчас начало весны, и птицы поют едва-едва.
3
Забрезжит рассвет и нет сна от восторга. Нахлынет волной эйфория, но где есть верх, есть и низ. И я боюсь упасть на дно.
На днях мне показалось, что Нил — старший сын — подросток, с друзьями, глубокой ночью, что-то курили. Я стояла, завернувшись в детское байковое одеяльце у дверей кухни, откуда доносились щелчки, вскрикивания и ажиотированная речь подростков. Побоялась войти. Я боюсь нырять в глубину своих страхов.
Следующим днем мы с Нилом ехали в трамвае на вечернюю службу. Было уже темно. В трамваях хоть и тепло, но двери, открывающиеся на каждой остановке, впускают промозглый мартовский воздух, отчего зябко. Сын сидел ближе к окну, плакал. Я не спросила, почему. Он бы все равно не ответил. Я помолилась, чтобы часть его боли перешла мне. Сын заснул. Линия губ стала совсем мягкой, по-детски пухлой.
Я ныряю в глубину своих страхов. Здесь у меня нет семьи, мужа, детей. У меня ничего нет, кроме сдаваемой квартиры, мамы, у которой я живу и приятелей-наркоманов. Мне бесконечно одиноко в этом промозглом городе, в конце марта. Лица прохожих безразличны, в них нет ни участия, ни поддержки.
Я кричу, что нам всем нужно любить друг друга. Я хочу, чтобы был конец августа, прогретый за лето асфальт, долгие вечера и время отпусков. Я хочу, чтобы не было того, что есть. И я молчу. Я хочу молиться, но жизнь разучила меня молиться.
Я вижу потухшие взгляды на хмурых, не ждущих ничего хорошего, лицах. Чувствую холод и приближающуюся ночь. Ночь, в которой я живу. В ней нет ни света, ни спокойствия, ни тепла. Я разучилась спать. Плохо. И плохо возведено в третью степень.
Я на дне. Я в худшей прослойке общества. И уже не стыдно, что я — часть тусующейся, употребляющей наркотики молодежи. Нет ничего, и мы свободны.
Впрочем, — ложь! Есть «лед». Он в отношениях, под ногами, и в душах.
Страх. У нас есть страх. Он садится мне на колени, и смотрит в глаза.
Свет машин, красный, рыжий и зеленые цвета светофоров, мчат с трамваем, режут глаза.
Глаза плачут. Пелена бессильных слез смазывает картину ночного мегаполиса.
Ледяные айсберги ужаса плавятся от слез.
Когда человек плачет, его душа, что-то понимает. Моей душе нечего понимать. Она на дне. Так зябко и худо в трамвае.
Мне больно и я плачу. А сын спит. Линия губ стала совсем мягкой и по-детски пухлой.
4
Происшествие на кухне было какой-то детской шалостью. Мой сын не похож на наркомана по поведению и духу.
Я помню, когда ему было три года, мы часто ходили с ним на литургию в ближайший храм. Мы почти бежали, чтобы не опоздать. А вокруг, впотьмах зимнего утра, люди спешили на работу.
Низко-висящие тучи нанизаны на небольшой крест. Монстры домов окружили пятнышко жизни. Каждый день здесь служили литургию. И мы ходили каждый день, на протяжении двух с половиной месяцев. И я благодарила за каждый такой день.
Священники менялись по смене, оставались изо дня в день только мы и одна старушка за свечами. Все иконы в храме были новые. Он весь блестел новизной, чистотой и мрамором. Это так не вязалось со старинными текстами молитв.
После мы медленно возвращались домой. День был светел и бел. На белом снегу черные вороны искали съедобные следы урбанизации. Их перья отблескивали то синевой, то серизной небес. Клювы остры и тоже черны. Каждый маленький черный глаз живет собственной интересной и настороженной жизнью.
Во дворе — свора собак. Их держал местный сторож парковки, седой безымянный старик, с вечно немытой головой. Собаки бросались с хриплым лаем вслед всем прохожим и машинам. Казалось, что собаки — это какое-то животное продолжение или воплощение сторожа. Что они в одном возрасте и настроении, так были они похожи, сторож и его собаки.
Наши ноги оставляли на снегу никому не нужные следы. Их смывал дождь и засыпал снег. Иногда они превращались в лед. Позже, в оттепель, все те же вороны пили из них воду.
Лифт был удивительно грязен и вонюч. С разбитым зеркалом и исписан непотребщиной. Ее приходилось читать каждый день несколько раз. Своей навязчивостью она напоминала заклинание, которое хочешь — не хочешь, а нужно прочесть, иначе лифт не тронется. Зато при переезде мгновенно забылась.
В нашей квартире было очень пусто и тихо. Нил смотрел на меня взрослыми глазами, и вел себя по-взрослому. Только спал днем и не умел читать. Мы садились обедать креветками и салатом. Мне казалось, что это вкусно. Потом он спал, а я читала что-нибудь из святых отцов. Сын просыпался, вечер сменялся ночью.
Это было не счастье, но и не несчастье. Странное времяпрепровождение двух потерявшихся маленьких людей.
5
С первой девочкой, которая ему нравилась, Нил познакомился когда еще был в утробе. Мы дружили с ее мамой. Я назвала сына Нил. Девочка родилась тремя месяцами позже. Ее назвали Таукель.
Тау, в переводе с балкарского, значит гора, а кель — озеро. Как такового, такого имени не существует. Впрочем, теперь уже существует. И девочка с таким именем живет высоко в горах. Кожа ее бела и свежа как снег, которым живут люди той местности. Глаза меняют цвет, как меняет его небо, в которое смотрят люди той местности. А черты настолько правильны, что даже страшно смотреть и не смотреть невозможно. Ее красота как вздох безукоризненна.
Когда трехлетнего сына я кормила на обед супом, то говорила, что попавшийся лавровый лист это письмо.
— От кого же это тебе пришло письмо? — вопрошала я. — Наверное, от Таукель.
И на лице сына расцветала нежная улыбка.
Когда пятилетнего Нила спросили, есть ли у тебя друг, он загадочно ответил, что друг есть и зовут его Таукель.
С семи до десяти лет Нил и Таукель были очень дружны. Ходили в одну школу. А потом ее отбил у Нила сын отцовского друга, который, в свое время отбил у Ниловского отца невесту. Отец переживал, пошатнулось здоровье и он вынужден был бросить институт.
А теперь я часто видела Нила, выходящего из ванны, с заплаканными глазами.
— Это же как прививка, —говорила я ему. Хорошо, что это случилось сейчас, а ни как у твоего отца, не повлияло на твою карьеру и судьбу.
Таукель удалила Нила из друзей в соцсетях, они живут далеко друг от друга и не общаются.
6
Нил из отрока превращается в красивого юношу с правильными чертами лица и долгим взглядом из-под мягких ресниц. У него хороший вкус и много друзей. Он быстро схватывает все новое и интересное.
В самом начале переходного возраста, когда стали проявляться первые его признаки: самолюбование, дерзость, эгоистические проявления и желание отгородиться от домашних; я сказала:
— Теперь ты будешь взрослеть. Тебе часто захочется мне грубить и говорить нехорошие вещи, быть самому по себе и уйти из дома. В такие моменты ты должен помнить, что я — тот человек, который будет всегда за тебя; а тебе, потом, спустя годы или десятилетия, будет стыдно за лишние слова и грубые поступки.
Сын первое время и вправду, огрызнувшись, наклонял голову, думал, потом смотрел в глаза светлыми своим взором и произносил:
— Прости.
7
Я вышла замуж. Не за отца Нила. Сыну к тому времени было десять лет. Он всегда казался мне взрослым. Но теперь я смотрю на его фото и удивляюсь тому, насколько маленьким он был пять лет назад. Маленький взрослый мой старший сын. Тамада на свадьбе пустил по кругу плакат, на котором все желающие могли написать поздравления.
Нил написал:
«Проживите хотя бы один год».
Он был не рад свадьбе. А через некоторое время мне приходилось вечером выгонять его из нашей постели, где он лежал в обнимку не со своим отцом. Теперь уже он ни с кем из домашних, ни за что, в одну постель не ляжет. Теперь он действительно повзрослел.
6
Прошло время, и извиняться Нил перестал. Зато начал галантно произносить:
— Благодарю.
За ужин, за поданную вещь, за внимание, за соблюдение маленьких семейных радостей. За фрукты, на красивой тарелочке, за выполнение его бытовых обязанностей, когда он устал, за все хорошее, я слышала галантное, теплое и снисходительное подростковое «Благодарю».
5
Что происходит в их отношениях с Тау или с другой девушкой, я не знаю. Нил не посвящает меня совсем. Ему проще сделать олли и уехать вдаль.
4
Сын любит младших детей. Уезжая в поездки, он нежно прощается с каждым из них. Обнимает их и тятяшкается.
— Митрофанчик, — говорит он. — Ты такой … Обнимает его.
— Иди сюда, — говорит он Лиене. — Ты уже большая. И улыбка, когда линия губ остается прямой, а улыбаются углы рта. И глаза у сына в тот момент зеленые.
— Зоя… Малышка. Нежностью полной улыбки, брат и сестра тешат друг друга.
И Нил уезжает.
Он возвращается повзрослевшим, с новым опытом и чувством собственного достоинства от его приобретения. За вечерним семейным чаем Нил рассказывает лучшие впечатления, показывает фото. Он наш семейный герой и посол в иные страны.
Мы ездим в храм каждые выходные. У нас большая машина, нас много. Мы, как хорошо слаженный механизм, большая семья. Выходим из дома, садимся в авто, и слушаем последование к причащению. Дети засыпают, и спят до самой литургии. Их мягкие лица плавятся под действием снов.
Мы ездим в Даниловский монастырь. И я благодарю за это Бога. Мы выходим из машины. Двое взрослых, Нил и трое малышей-погодок.
Прохожие удивляются тому, какая же большая идет семья. Пурга залетает за воротники, но за пазухой тепло-тепло. А лед под ногами страшен лишь тем, что можно поскользнуться, но от этого только веселее. В храме молитва и благолепие, чистота и дым кадила. Счастье бытия и верность Богу.
3
И я совсем не хочу верить в то, что у моих детей будет когда-нибудь в жизни свое дно, глубина своих страхов и своя эйфория. Я не знаю, в чем это будет заключаться и молюсь, чтобы Господь сохранил детей от духа безбожия, нечестия и блудодействия; сподобил их стати одесную славы Его.
2
Лес говорит, а вернее молчит со мной, голосом Бога. В воздухе я вижу птиц. Они летят. Они летят быстрее.
1
Я снова свободна. Как будто дышу впервые. Так бывает у новорожденного и у матери после рождения ребенка.
А после причастия живешь небом. Все незавершенное соотносишь с ним, выкидывая несоотносимое. Больше нет лишних дел, все отступает на второй, третий план. Кроме него, неба.