С самого детства, чуть ли не с колыбели, я слышал песню «За что ж вы Ваньку-то Морозова…».
Ее любила петь мама. Не знаю, почему именно эту. И как-то мама, допев, произнесла загадочное слово — «окуджава». Звучало как таинственное заклинание, как пароль. Скажешь «окуджава» — и откроется неведомая дверца. Мне это «окуджава» страшно понравилось. Я запомнил. Окуджава, окуджава, окуджава.
А в общем, так и было. Слово «окуджава» служило паролем. Дверцы не открывало, но по нему мы узнавали своих. При том, что ничего запретного-антисоветского у Окуджавы вообще не было. Не диссидент, не Галич. Ну пел, что «дураки обожают собираться в стаю», ну и что такого? Пластинки выходили, стихи и романы печатались, концерты разрешались.
Вполне благополучный автор многих песен к популярным фильмам, имя в титрах, всё нормально.
И всё равно слово «окуджава» звучало паролем. В чем секрет той «дверцы»? Поэт совсем не выдающийся, пел так себе, бренчал — совсем из рук вон. Да в том секрет, что это был просто человеческий голос среди тех хоров и маршей. Ничего протестного — всего лишь голос отдельности, самодостаточности и частности, хоть Окуджаву и любили распевать хором у костров. (Сам он особо не жаловал всякие КСП, пусть его и назначили символом «авторской песни», приезжал на слет всего раз, ночью замерз, простудился, уехал мрачный.)
Любой задрипанный интеллигент легко себя ассоциировал с окуджавскими текстами, это были его слова и образы. Даже слова «герой» не употребишь — какие там герои? Сижу на кухне, никого не трогаю, пою «дежурного по апрелю».
Вот эта частность и отдельность — главное у Окуджавы. Не надо слетов, не надо парадов, не надо шума.