Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 9 Часть 10 Часть 11
Часть 12 Часть 13 Часть 14 Часть 15 Часть 16
А утром как-то само собой вдруг всё решилось. К дому Самарцева подъехал Томилин. Директор агрофирмы смотрел вверх, вместо приветствия снисходительно усмехнулся. Раскачиваясь на каблуках модных туфель, сочувственно произнёс:
-Что ж ты, Степаныч… С бандитами управляешься, а с дочкой… соплюхой! – сладить, значит, не можешь. Вон как она тебя… перед всем миром опозорила. – Томилин помолчал. – Так и оставишь это? Ну-ну… Дальше она тебе на голову сядет… и ножки свесит. А чего ж! Раз безнаказанно…
Томилин торжествовал. Самарцев чувствовал, что директор чего-то не договаривает. И Томилин не выдержал. Вздохнул:
- Ты бы, Степаныч… хулигана этого для начала от дочки убрал. Ну, ты сам подумай: дело ли… к лицу ли дочери твоей хороводиться с такими…
Самарцев вскинул глаза, ждал. Не понимал, к чему клонит директор агрофирмы.
А тот сделал вид, что удивлён непонятливостью подполковника. Терпеливо объяснил:
- Да его давно пора… в закрытый специнтернат! Что?.. А поводов, Степаныч, во! – Томилин чиркнул себя рукой по горлу, стал загибать пальцы:
- Несовершеннолетний! Бродяжничает! А воровство! Тогда, у Яковлевича… прямо из погреба – почти целого барана! Ещё и алкогольные напитки распивали, сопляки! Это ж вся деревня знает!
Самарцев вздохнул: знает-то знает… Да вот деревня-то вся как раз на стороне хулигана этого. Как раз все считают, что Антон Яковлевич по заслугам получил – и с бараном деда Савелия, и тогда, с этим лебедем и зайцами…
А Томилин вкрадчиво говорил:
-Там, в специнтернате, для этих… как их… трудных подростков, директора нового назначили. – Ухмыльнулся: – Твой бывший однокурсник, Степаныч. Да, полковник Шереметьев. Вроде из-за ранения уволился из органов. Решил молодёжь воспитывать, на путь истины, так сказать… – Вздохнул: – Что ж ты… растяпистый такой… недальновидный. – Хлопнул Самарцева по плечу: – Ладно, Андрей. Я за тебя подсуетился. Шереметьев вступление в должность будет отмечать. Я тут ему пару-тройку барашков молочных отправил… уважил. Ну, и так… из погребов наших, – покровительственно подмигнул: – Как знал, что он нам скоро пригодится! Так что – как там говорят: есть контакт!
Потом нахмурился:
- Давай только… найди хулигана этого. В два счёта оформим, опомниться не успеет! Поучится там, как себя правильно вести надо. А ты тем временем дочку пристроишь. Ну, на учёбу там… и вообще – в хорошие руки. Выполнишь отцовский долг, чтобы, знаешь, спокойным быть… за девчонку.
Они уже собирались отъехать, как вдруг заметили мальчишку Демидовых: тот, осторожно оглядываясь, пробирался огородами на берег. В руках пацана – увесистая матерчатая сумка. Самарцев с Томилиным переглянулись: ну, что ж тут неясного! Демидовы – они своих сроду не бросят. Вот, значит, как: пацан провизию беглецам поставляет.
Самарцев улыбнулся: с берега он от нас никуда не денется. Пока он идёт, мы обогнём берег с этой стороны, а там… он сам нам укажет, куда и кому сумку несёт!
Тимка ещё с вечера приготовил сумку – чтобы и пирожки сложить, и молока побольше взять. Лишь бы мать не кинулась, не понадобилась бы ей сумка… Тимка никому ни слова не сказал про домик за маяком, про Даньку с Маринкой – как и обещал двоюродному брату. Он, Тимка, слово держать умеет. И тайну хранить умеет. Правда, отец с матерью переглянулись, когда он вчера вернулся с берега. Мать не могла не заметить, что опустела банка с молоком – она только подоила Красавку и перелила молоко. И бидончик исчез. Хлеб Тимка сам купил на пекарне – деньги у него были, они с пацанами на сборе ранней черешни работают. И отец, и мать, Тимка видел, очень переживают за Даньку и Маринку. Ночью мама плакала, прижавшись к отцовскому плечу, тихо говорила:
- И что за человек такой… Самарцев этот. Где они сейчас, мальчишка с девчонкой… как они…
Отец бережно поправил одеяло, вздохнул, что-то тихо сказал матери…
Как только мать с отцом ушли на работу, Тимка старательно собрал пирожки, увязал бидончик с молоком. И вышел из дома. Старался не привлекать к себе внимания, торопливо шёл к спуску на берег.
… Данька кружил Маришку на руках. Платон Петрович, смотритель маяка, незаметно наблюдал за ними, счастливо улыбался. Так хорошо, что вот они, мальчишка с девчонкой, любят друг друга, умеют любить. От их нежности аж мир меняется: значит, бывает так… значит, должно так быть!
Платон Петрович заметил мальчишку с холщовой сумкой – вчера пацан этот тоже приходил. Смотритель маяка улыбнулся: ну, а чего ж… кушать-то хочется. Вон он какой, рослый да сильный, видно. Девчонку свою так бережно на руки подхватывает… и кружится с ней. На любовь такую силы нужны…
Платон Петрович насторожился: пацан с сумкой растерянно остановился, оглянулся. Со стороны степи к берегу мчалась сверкающая ослепительной белизной машина. Остановилась неподалёку, из неё быстро выскочили двое мужиков… Платон Петрович присмотрелся: в одном из них узнал начальника ОМВД, а другой – так это же Томилин, директор местной агрофирмы…Мальчишка ещё счастливо кружил девочку, а пацан бросил сумку, что-то отчаянно закричал, замахал им руками… Мальчишка оглянулся, увидел быстро идущих к ним подполковника и Томилина. Остановился, но девчонку не отпустил, а ещё крепче прижал к себе. Томилин ускорил шаги, потом побежал к ним. Зачем-то раскинул руки в стороны – словно собирался кого-то поймать… и был уверен: да, сейчас он поймает!.. От него не уйдёшь!
Платон Петрович растерянно топтался на месте, потом сделал несколько шагов к старому домику. Видел, как девчонка спрыгнула с рук, одёрнула мальчишечью рубашку. Подполковник подошёл к девчонке, с силой рванул её за руку, размахнулся, ударил по щеке…
- Шлюха! - расслышал смотритель маяка. И удивился: подполковник что-то недопонимает, видно… ну, какая она… шлюха, девчонка эта, влюблённая в мальчишку своего. И как красиво у них всё… происходит… красиво и счастливо так. И слово это… оно тут совсем не к месту.
Томилин тоже кричал – в упоении каком-то, даже в наслаждении:
- Ну, что, хууулиган! Поймаааался! Не убежишь!
А рослый и такой красивый мальчишка никуда не собирался убегать. Он рванулся к девочке. А Томилин сильно толкнул его – сзади, в спину. Ещё и ногой подсёк. Подло так получилось… Мальчишка упал, а Томилин прижал его к земле коленом, старался скрутить ему руки.
Подполковник ещё раз с силой рванул девочку за руку, повторил:
- Шлюха!
А Томилин торопливо, торжествующе подхватил:
- Шлюха, шлюха!
У Маришки потемнело в глазах. От страшной боли. Но не от отцовского удара – его Маринка даже не почувствовала. Слова отца… Это от них было так больно: медленно и неумолимо разрывался мозг, потом сердце… всё-всё тельце Маришкино рвалось, до самых её маленьких пальчиков на ногах, которые несколько минут назад Данька целовал, гладил своими ладошками… А отец кричал что-то невыносимо омерзительное, грязное… лживое – о самой нежной-нежной их с Данечкой нежности. Маришка, справляясь с внезапной темнотой в глазах, вдруг очень спокойно, неожиданно легко, вырвала свою руку из отцовской, пошевелила худеньким плечиком: обидно так стало, что плечико пронизывает острая боль – так сильно отец рванул её за руку… Очень обидной была эта боль для Маришкиного тельца. За последние, такие счастливые дни, Маришка привыкла к сладким-сладким Данькиным ласкам, поэтому боль казалась ей такой неожиданной несправедливостью – тельце её каждую секунду ждало прикосновений Данькиных рук и губ, а теперь вместо этого боль в плече как-то неумолимо заволакивала всё тельце горькой-горькой обидой…
Маришка поправила разорванную на плече Данину рубашку. Долгим взглядом посмотрела на отца. Он продолжал что-то кричать, но Маринка не слышала. Она повернулась, медленно пошла по тропинке вниз… она уже знала, что эта тропинка переходит в другую, сливается с тропинкой, взлетающей вверх, к обрыву. Там очень красиво. Вчера ночью они с Даней стояли над морем. Целовались… Маринка думала, что сейчас она прыгнет туда, далеко вниз… чтобы за шумом волн не слышать грязные слова отца про их с Данечкой нежность. Она знала, что Даня тоже прыгнет вслед за ней, и они уплывут… куда-нибудь, они с Данечкой очень хорошо умеют плавать… Они могут долго-долго плавать… а в свой маленький домик они вернутся, когда эти двое уедут с берега… Маринка оглянулась, увидела, как Данька ногой оттолкнул Томилина. Тот заорал – Данька догадался, что удар получился не совсем деликатным… ну, уж куда попал! На затылке глаз нету… Ведь это он, Томилин, первым напал на него, да ещё и со спины. И вообще – хулиган, так хулиган, чего вы ждали-то… Томилин отлетел, сел на гальку, осёкся, глаза молча вытаращил… Данька бросился догонять её, Маринку. А ещё Маринка увидела, как горько плачет Тимка Демидов – над холщовой сумкой, из которой рассыпались пирожки… И бидончик, видно, опрокинулся – по гальке растекалось молоко, и Маринка заплакала: они с Даней вчера пили молоко… и Данечка даже глаза прикрывал от удовольствия – так вкусно было запивать хрустящий, пахучий хлебушек… И рассыпавшиеся пирожки, конечно, были вкусные-вкусные… Тимка нёс их им с Даней, и… Маринке так хотелось попробовать хоть один пирожок. Маришка уже бежала по той тропинке, что ведёт вверх, и сквозь слёзы улыбнулась: так странно – в последние дни ей совсем не хотелось есть, даже думать о еде не хотелось, да и некогда было, то подготовка к экзаменам, то сами экзамены, потом – выпускной... А здесь, с Даней, в маленьком домике, пропахшем морем и степными травами, Маринке хотелось кушать – так же, как хотелось Данечкиной нежности. И Маринке так радостно было, когда Тимка принёс им молоко и хлеб: ей, девочке, надо было покормить мальчика, очень хотелось этого, Маринка знала, что она должна это делать – она же девочка. И когда Даня так просто и очень красиво стал кушать хлебушек и запивать его молоком, Маринка поняла, что и молоко, и хрустящий хлебушек так подходят к тому, что у них с Даней здесь случилось, молоко с хлебушком подходят к Данькиным рукам, к его губам... к тому, как он... и от этого такая нежная сладость разливается по всему тельцу...
Даня бежал за ней, сильно прихрамывал, правда, но Маринка знала… что и он прыгнет в море…
Самарцев стоял в совершенном оцепенении. Он не понял, как Маринка так легко вырвала у него свою руку. Он готов был снова схватить её, но дочкин взгляд… её приподнятая ладошка словно сковали его. Самарцев чувствовал, что не может сдвинуться с места. Что-то орал Томилин – у него так и не получилось скрутить хулигану руки. Тюфяк, презрительно отметил про себя Самарцев. Ведь действовал не лицом к лицу… а сзади, со спины, и то не справился: мальчишка врезал ему ногой так, что Томилин отлетел метра на три и приземлился на гальку, должно быть, не совсем комфортно, раз не смог быстро вскочить, а сидит, перекатывается, руками машет… Самарцеву вдруг показалось, что дочь взлетела над землёй… и медленно уплывает куда-то…
А смотритель маяка уже бежал наперерез мальчишке с девчонкой. Бывшему ротному старшине некогда было размышлять: он знал, какие острые камни на дне в этом месте, под обрывом. Только бы успеть!
Маринка оглянулась, улыбнулась Дане. Платону Петровичу показалось – она не прыгнула, а слетела с обрыва: совсем тоненькой и лёгкой была эта девочка, которую так любил мальчишка-хулиган… Наверное, сильно любил – потому что прыгнул вслед за ней…
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 9 Часть 10 Часть 11
Часть 12 Часть 13 Часть 14 Часть 15 Часть 16