«Разлука с товарищеской семьей была тяжела, хотя ею должна была начаться всегда желанная эпоха жизни, с заманчивою, незнакомою далью. Кто не спешил, в тогдашние наши годы, соскочить со школьной скамьи; но наша скамья была так заветно-приветлива, что невольно даже при мысли о наступающей свободе оглядывались мы на неё. Время проходило в мечтах, прощаньях и обетах, сердце дробилось!» Так вспоминает о последних лицейских днях И.И.Пущин.
И, конечно, не приходится удивляться тому, что все лицейские поэты в эти дни обращаются к своим товарищам. Простите меня, но сегодня будет много стихов. Мне кажется, по-другому быть не может.
«Наполнились альбомы и стихами и прозой». До нас дошло, увы, не всё. Пущин, например, приводит обращённые к нему послания Пушкина и Дельвига, но не помнит стихов Илличевского – «знаю только, что они все кончались рифмой на Пущин. Это было очень оригинально». К сожалению, рукописи ещё как горят… Погиб и альбом Пущина: «К прискорбию моему, этот альбом, исписанный и изрисованный, утратился из допотопного моего портфеля, который дивным образом возвратился ко мне через тридцать два года [то есть после возвращения Пущина из Сибири] со всеми положенными мною туда рукописями».
Давайте присмотримся к тому, что дошло до нас. Это, конечно, в первую очередь сожаления о предстоящей разлуке:
Длань своенравной Судьбы простёрта над всею вселенной!
Ей, непреклонной, ничто слёзы печальной любви.
Милого хладной рукой отторгнув от милого друга,
Рок безмятежен, без чувств, неомрачаем вовек.
Так торжественно и тяжеловесно мог писать, конечно, только В.К.Кюхельбекер, но чувства он выразил общие.
И пушкинское:
Промчались годы заточенья;
Недолго, мирные друзья,
Нам видеть кров уединенья
И царскосельские поля.
Разлука ждёт нас у порогу,
Зовёт нас света дальний шум,
И всякий смотрит на дорогу
С волненьем гордых, юных дум…
Но полнее всего чувства лицеистов выразит в своей «Прощальной песне» А.А.Дельвиг:
Шесть лет промчалось, как мечтанье,
В объятьях сладкой тишины,
И уж отечества призванье
Гремит нам: шествуйте, сыны!
Прощайтесь, братья, руку в руку!
Обнимемся в последний раз!
Судьба на вечную разлуку,
Быть может, здесь сроднила нас!
Друг на друге остановите
Вы взор с прощальною слезой!
Храните, о друзья, храните
Ту ж дружбу с тою же душой,
То ж к славе сильное стремленье,
То ж правде — да, неправде — нет.
В несчастье — гордое терпенье,
И в счастье — всем равно привет!
«Тут пропета была нашим хором лицейская прощальная песнь — слова Дельвига, музыка Теппера, который сам дирижировал хором», - вспоминал Пущин о выпуске из Лицея. А песня вскоре стала лицейским гимном… И, наверное, как самое дорогое, её будут цитировать и Пушкин («храните гордое терпенье»), и Кюхельбекер («и силу мне подаст и гордое терпенье»).
Немало было и посланий, адресованных конкретным соученикам:
Прощай, товарищ в классе!
Товарищ за пером!
Товарищ на Парнасе!
Товарищ за столом!
Вот тут уже неимоверно трудно признать «кюхельбекерный» стиль. А ведь обращался он к одному из главных лицейских насмешников (и над ним не в последнюю очередь) – Илличевскому! В одной из статей я уже приводила его напутствие Ф.Ф.Матюшкину, который «с лицейского порога на корабль перешагнул»:
Рёв и боренье стихий, и вёдро, и ужасы встретишь,
Но не забудешь друзей! нашей мольбою храним…
Как всегда, задушевны стихи Дельвига, к кому бы он ни обращался:
Прочтя сии набросанные строки
С небрежностью на памятном листке,
Как не узнать поэта по руке,
Как первые не вспомянуть уроки
И не сказать при дружеском столе:
«Друзья, у нас есть друг и в Хороле!»
Это обращение к Пущину (в Хороле отец Дельвига, к которому он поехал после выпуска, командовал бригадой во внутренней страже). А вот посвящение Кюхельбекеру:
И будет жизнь не в жизнь и радость мне не в радость,
Когда я дни свои безвестно перечту
И столь весёлым мне блистающую младость
С надеждами, с тоской оставлю, как мечту.
Когда, как низкий лжец, но сединой почтенный,
Я устыжусь седин, я устыжусь тебя…
И его напоминание друзьям о себе:
Вам песни в дар от сельского поэта!
Любите их за то хоть, что мои.
Бог весть куда умчитесь в шуме света
Все вы, друзья, все радости мои!
И, конечно же, Пушкин тоже откликнулся на предстоящую разлуку с друзьями. Стихотворение «Воспоминания в Царском Селе», написанное в 1829 году, наверное, точно передаёт чувства поэта:
Воспоминаньями смущенный,
Исполнен сладкою тоской,
Сады прекрасные, под сумрак ваш священный
Вхожу с поникшею главой.
Так отрок Библии, безумный расточитель,
До капли истощив раскаянья фиал,
Увидев наконец родимую обитель,
Главой поник и зарыдал.
А вот о том, что писал поэт, покидая «родимую обитель», - в следующий раз.
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь
«Оглавление» всех публикаций о Лицее смотрите здесь
Навигатор по всему каналу здесь
Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал