Илья готовился к дембелю. Он уже ходил в «дедах», готовил свой дембельский альбом и уже подумывал, как отделаться от Наташи. Она ему начала надоедать, несмотря на то, что никогда ни в чем ему не отказывала. Правда, всегда требовала благодарности. Это выглядело почти всегда почти невинно:
- А что ты мне подаришь? Я что-то заслужила?
Если Илья приходил без подарка, это воспринималось почти как обида, но подарок все-таки «добывался», когда они уходили с очередной квартиры. Илья не любил провожать ее до общежития, где за их прощанием наблюдали многочисленные свидетели: Наташа любила демонстрировать их отношения. Больше того, своим подругам она уже сказала, что они поженятся, как только Илюша отслужит. Вот только Илюша совсем не собирался жениться на ней.
Мать писала обо всем, что происходило в селе, только про Ольгу в ее письмах не было ни слова. Илья постепенно успокоился: если мать не пишет, может, все успокоилось? Хотя ребенок ведь никуда не делся...
Наташа оказалась умной – она не допустила «залета», так умело «руководила» Ильей, что он даже не замечал, как это происходит. Постепенно она начала вести себя как жена: покупала ему носовые платки, носки, забирала эти вещи в стирку, предлагала постирать даже белье и рубашки. Илья относил это на счет ее любви к нему.
А накануне восьмого марта прошел слух, что командир выдает замуж свою дочку. Ее избранником стал тот самый старший лейтенант, с которым она познакомилась во время офицерского бала. Услышав об этом, Илья сначала расстроился, вспомнив унижения, связанные с Майей и ее отцом. Но потом, представив, что он после отъезда Майи в Москву не мог бы встречаться ни с кем, чтобы не вызвать упрека в измене, успокоился. Конечно, Наташа – не Майя, у нее нет отца-командира, у нее, кажется, совсем нет отца, она живет с матерью и младшей сестрой, но зато Наташа всегда готова разделить с ним постель...
В последнее свидание она напомнила, что скоро восьмое марта и что ей хотелось бы, наконец, колечко. Пусть не обручальное, но свидетельствующее о его серьезных намерениях.
- Я видела одно колечко, - начинала она в самые нежные минуты их свидания, - такое миленькое и стоит совсем недорого! Даже ты сможешь его купить. Илью задевало это «даже ты»: она намекала на его несостоятельность, то есть попросту говоря, на его бедность. И он доказывал ей обратное, не обращая внимания на то, что мать уже писала о том, что в последнее время ему слишком часто и много требуется денег. «Я уже не могу тайком от отца присылать тебе - у меня просто нет таких денег», - жаловалась она. А Илья придумывал все новые причины, которые требуют денег.
- Сколько стоит это колечко? – спросил Илья как можно более равнодушным голосом.
- Ой, всего сорок рублей!
«Всего?!» - Илья вспоминал, сколько у него осталось после последнего перевода родителей. Сколько ушло на квартиру, ужин... Он решил немного одолжить у сослуживцев, чтобы потом отдать, когда пришлют родители.
- Хорошо, в следующем увольнении купим.
Наташа обняла Илью, прошептала ему на ушко:
- Я знаю, как ты меня любишь...
Ее рука скользнула по его спине, по коже пробежали мурашки, Илья обхватил ее, повалил на кровать. Все-таки горячая она штучка!
... Ольга шла по селу с коляской, в которой под кружевной накидкой спала дочка. Она уже привыкла к тому, что у нее есть Наташенька, Наташка. Ее жизнь, ее любовь. И только одна мысль всегда вносила грусть в ее настроение: как можно отказаться от такого – от непередаваемого чувства, в котором все сходится в этом маленьком человечке? Они с матерью никогда не начинали разговора об Илье и вообще о Дорошиных. Евдокия щадила дочку, понимая, что для нее любое упоминание об этих людях неприятно, больно. Вроде бы она успокоилась, вся ушла в заботы о малышке, поэтому не стоит ее расстраивать... А Ольга не начинала разговор с матерью по той же причине.
Так тема Дорошиных не упоминалась в доме Серегиных. Но нужно было регистрировать девочку, получать свидетельство о рождении, и Ольга пошла в сельсовет. Он был в доме рядом с конторой совхоза, между ними был только небольшой скверик. К конторе вела дорога с двух сторон, а к сельсовету можно было подойти только пешком. Ольга подошла к зданию сельсовета, поставила коляску у крыльца, вынула дочку из нее и вошла в сельсовет.
В коридоре сидели несколько человек, ожидая очереди к секретарю. Все сразу повернули головы к ней. Ольга сначала слегка растерялась, но потом, оправившись от смущения, спросила:
- Кто крайний?
Ей ответила пожилая женщина в черном платке, сидящая на стуле почти у самой двери. Ольга поискала глазами свободный стул, села. В коридоре было жарко, люди сидели, распахнув одежду, сняв головные уборы. Ольга забеспокоилась, не будет ли жарко малышке.
Люди сидели молча, никто ни с кем не говорил. Через несколько минут женщина, чья очередь была следующей, произнесла:
- А ты чего с дитем пришла?
- Регистрировать, - ответила Ольга.
- Смотри, тут жарко, а потом выйдешь на улицу – чтоб не заболела она у тебя.
Она помолчала минуту, потом сказала:
- Знаешь, что? Иди в мою очередь – нечего тебе тут с дитем грудным сидеть.
Мужичок в вязаной шапке вскинулся:
- Тогда ты будешь последней! Чего это ты пропускаешь?
Женщины почти в один голос осадили его:
- Молчи уже! Не видишь – дите грудное!
Ольга поблагодарила, и тут кабинет секретаря освободился .
- Иди, - повторила женщина, и Ольга вошла.
- Что у тебя? – взглянув на нее, спросила секретарь сельсовета. - Регистрировать пришла? Могла бы и без дитя прийти.
- Оставить не с кем, - сказала Ольга, - мама на работе...
- Ладно, садись, давай документы.
Открыв большую амбарную книгу, она спросила:
- Отчество какое писать?
Ольга на минуту смешалась: отчество – это имя отца, значит, она Ильинична.
- Наталья Ильинична... Серегина...
Через несколько минут Ольга вышла из кабинета и, поблагодарив людей в очереди, пошла домой. Первый документ дочки был получен. А в нем, как и в свидетельстве о рождении самой Ольги, в графе «Отец» - прочерк...