ТОВАРИЩ СНАЙПЕР, БУДЬ ТАКИМ, КАК СУЛЕЙМЕНОВ ИБРАИМ
— КОГДА БОЙ ИДЕТ, НЕ НАДО СЧИТАТЬ ВРАГОВ, НЕ НАДО СТРЕЛЫ ЕГО ВИДЕТЬ, НАДО ИМЕТЬ РУКИ, ЧТОБЫ УБИТЬ ЕГО.
— поет Джамбул на струне золотой.
Пошел я на войну и песню унес с собой. Лежу в снегу на морозе, под дождем. Час лежу, два лежу. Шакал-немец хитрый, прячется от пули. Да степного человека не перехитришь. Высунул немец-шакал башку и нет его. Одним меньше — сердцу легче, земле легче, солнце ласковей светит.
Большой бой был. Я по своей снайперской специальности действовал. Лежу в окопчике. Окопчик — головы не видать, одно дуло винтовки торчит. Справа немец, слева немец, а Сулейменов на самой середине. Одна у меня винтовка, немцу и не страшно. Ростом взять думал, автоматом.
А я стрел вражьих не считаю. Я руки имею, чтоб немца-шакала бить. По одной пуле на каждого. Семьдесят перебил. Остальные, винтовки испугались и удрали...
И так было. Подстерег я немецкого снайпера, да автоматчиков двух. Они меня тоже. Я в земле сижу. Пулю не торопи, она свое отыщет. Я бью по автоматчику, а снайпер вдруг раньше его падает. Нет, думаю, не от с м е р т и он упал, от хитрости. Сижу и жду. Он на бок повернулся змеей ползти. Тут я его и кончил. Не хитри шакал, п о д ы х а й по-настоящему, как положено!
Бью я немца и учусь. Чем больше бьешь, тем зорче душа делается. Потому не в глазах одних — дело.
Один шакал-немец больно хитрый попался. Вместо башки чучело наставил. Сделал я в нем дырку одну. Смотрю: очень шея у башки тонка — палка торчит. Положил я у окопа ушанку, три пули немец всадил. Н а с м е р т ь меня живого «у б и л». Моя пуля честней была, живым фрица не оставила. Сам виноват, шакальная порода, на свою голову нахитрил!
— Буду бить немца, пока видят глаза мои, пока последний из них под ногами валяться не будет, пока товарищ Сталин приказ новый не напишет.
Я ГОВОРЮ ЭТО ОТ ВСЕГО СЕРДЦА.
ХОРОШАЯ РАБОТА! ЧИСТАЯ РАБОТА!
Записал Ал. ВОЗНЯК (10.03.1943)