- Маненькая, глянь а ты, нА небо глянь! Вишь, гуси-от как летят? Клином! Так им легше, много легше. КрылАми подсобляют друг дружке.
Я приставляла ладошку козырьком к глазам и смотрела в высокое сизое небо на клин серых гусей, которые с криками-стонами покидали нашу извилистую речку и летели зимовать в тёплые края.
А прадед Коля продолжал уже о другом:
- Айда в Избу, бабанька печь топит, послушаем о чём поленья трещат.
И мы по очереди тёрли галошами по старому сточенному ножу, который был закреплён между половиц, счищали чёрную жирную землю и поднимались по высокому крыльцу в избу.
- Мать! Разрази тя стрЕшная! Куды чувяки мои подевала? Разбуть галоши никак! А маненькой чуни дай скорЕ с печИ! Не вишь, зябнем!
Дед кряхтел, усаживаясь на лавку, держась рукой ща стену и беззлобно покрикивая на жену.
- Старый! Кака я тебе мать! Ети тебя в лысину!
- Нет у меня лысины, карга! Чувяки давай!
Баба Варя приносила чувяки, которые вместе с моими чунями грела у подтопка, помогала деду встать и вела в красный угол к самовару.
- Похлёбки тебе чтоль плеснуть? Али картошки мятой с постным маслом?
Дед смотрел на меня и ждал, может я чего захочу.
- Деда, давай мятой картошки? С огурцом!
Баба Варя приносила чугунок и ставила около деда, в большой миске пяток огромных соленых огурцов и буханку серого хлеба.
Бутылка, грязнущая и заляпанная, с постным маслом стояла за самоваром, около деда. И дождавшись когда я возьму себе здоровенную горбушку и посолю ее крупной солью, наливал на неё масло.
Баба Варя садилась на дальнюю лавку и вытирая руки о передние рассказывала новости. У неё гостила кума.
Кусая поочерёдно огурец, картошку в мундире и хлеб, я слушала, как дед называл новости неказистыми.
- В моёй избе говори только тихое, о нас, не неси сюда ихи сплетни.
Баба Варя затихала сразу, боялась.
Пообедав, дед принимался за дела. Он был лучший в округе плотник, но в стройке уже мог пособить только советом.
Зато инструмента у него было видимо-невидимо. И дерево он любил, и, как бы сейчас сказали, имел художественный вкус, поэтому целыми днями он теперь резал наличники.
- Всегда с делом будь, тогда и радость с тобой будет. На дурь-то времени не найдёшь. И не ной, нюни-то не распускай, неча сопли-то на кулак мотать, чай не война, спаси господи!
Дед тут же, сказав нравоучение, давал мне здоровенный гвоздь и велел «дюже смотреть вострыми глазёнками» и выковыривать застрявшие опилки из завитков нового наличника.
- Не натужься, легше бери, легше!
И я брала легше, с упоением ковыряясь гвоздём в завитках, а дед, хоть и был одноглазый, успевал смотреть и на свою работу и за моим трудом поглядывать.
Продолжение следует...