Начало повести здесь
Утром буря успокоилась, было по-зимнему светло, и ясно. Наскоро попив молока, я со всех ног побежал в школу, боясь опоздать на первый урок русской литературы, на который вполне могла прийти Мария Ивановна. Но ее в школе не обнаружилось. Оказывается, она прямо из нашего дома пошла на колхозный двор и оттуда вместе с дедом Романом, возившим ежедневно от фермы на молокозавод молоко, уехала в город.
...После ее отъезда в школе все опять успокоилось. Дециметр, казалось, совершенно забыл и о нашем классе, и об Ольге Сергеевне. Он перестал ходить к нам на уроки, почти не упоминал нас на линейках. Мы жили и учились как бы немного отдельно от всей школы, на отшибе. Но нам ничего больше и не было нужно.
Вначале о книге Бунина и рассказе «Лирник Родион» мы помнили, несколько раз опять порывались спросить о нем у Ольги Сергеевны, но потом, признаться, и забыли, причем так легко и неранимо, как только и могут забываться в детстве случайно нанесенные обиды.
Оставленные один на один с Ольгой Сергеевной, мы весело отпраздновали Новый год, провели зимние каникулы. Потом опять втянулись в учебу, в занятия с Ольгой Сергеевной, такие интересные и необременительные, и не успели даже заметить, как промелькнула самая длинная третья четверть — и вот она уже — весна, Благовещенье, а за ним и Пасха.
Церковь в те годы у нас не работала, в ней хранилось колхозное зерно, мука — святить куличи было негде. Но все равно Пасху, Великдень все ждали с особым нетерпением. Еще накануне Страстной недели женщины белили снаружи и внутри дома, развешивали над иконами, настенными часами и рамками с фотографиями домотканые, вышитые крестом и гладью рушники. Мужчины поправляли заборы и калитки, подметали метлами дворы.
Но больше всех Пасху ждали дети. Так у нас было заведено, что к Пасхе детям обязательно делалась какая-либо обнова: покупались рубашка, платье или ботинки.
Мать в эти дни тоже старалась не отстать от подруг, не обидеть меня — и что-либо непременно покупала. Целый год она откладывала, копила понемногу деньги и за несколько дней до Пасхи, чаще всего в Вербное воскресенье, вела меня в город, чтоб я сам мог выбрать в магазине или на базаре, где по старой привычке тайком устраивалась ярмарка, брюки, рубашку или кепку-восьмиклинку.
Бабка Марья, бабка Акулина и еще несколько старух, завязав в чистые хусточки куличи, иногда ходили на всенощную в дальнее село Носовку, где церковь каким-то чудом сохранилась и работала. Утром мы ждали их с особым нетерпением, часто выбегали за огороды на Широкую дорогу, чтоб посмотреть: не идут ли они со стороны колхозного двора. И вот наконец-то бабки появлялись, немного утомленные после всенощного стояния в церкви и дальнего перехода, но все равно какие-то необыкновенно просветленные и радостные... Мы забирали у них хусточки с куличами и, словно перенимая от бабок это просветление, поскорее бежали каждый к своему дому. А там нас уже ожидали празднично накрытые столы: высились пирамидкой крашеные яйца, стояла бутылка вина «кагору», в углу возле печки закипал, исходил паром самовар.
Вместе с бабкой Марьей к нам в дом часто заходили гости: то моя крестная мать, тетя Поля, то бабкины братья и сестры, а то и просто кто-либо из соседей. Переступив порог, взрослые троекратно целовались, поздравляли друг друга с праздником и садились за стол разговляться...
Мне же не терпелось как можно скорее надеть обнову: наглаженный утюгом, хрустящий при каждом движении костюм, не расхоженные еще, пахнущие кожей ботинки или голубенькую кепку-восьмиклинку — и, набив карманы крашеными яйцами, убежать на другой конец села, на хутор, где на небольшой лесной поляне всегда затевалось праздничное гуляние. Чего там только не было: скрипели между двух громадных сосен качели, взлетая при хорошем размахе до самых верхушек, играли-заливались гармошки и бубны, возбужденно гомонили на непонятном своем языке подъехавшие на Пасху к жилью цыгане. Чуть в стороне кто-нибудь, зажав в кулаке крашеное яйцо, с вызовом приглашал желающих попытать счастья — ударить точно таким же крашенным луковой шелухой яйцом носик о носик. Чаще всего в этих битвах выигрывал хитроватый одноглазый дед Савостей. Наперед зная о своей победе, он приходил на гуляние со специальной корзинкой-лукошком, сплетенной из белых сосновых корней. Через какой-нибудь час-полтора корзинка эта наполнялась доверху, и деду приходилось идти домой, чтоб опорожнить ее. Поговаривали, будто бы дед Савостей заливает крашеное, предназначенное для игры яйцо смолою или воском, предварительно сквозь малюсенькую, иголкой проколотую дырочку высосав из него содержимое. Но никто деда ни разу уличить в этом не мог, да, скорее всего, это была неправда. Просто дед Савостей, говорят, еще с самой ранней весны специально подкармливал кур известью и мелом, отчего яичная скорлупа получается на редкость прочной и небьющейся. Дед играл со всеми желающими, даже с нами, мальчишками, и мы часто под одобряющий гул взрослых мужиков с отвагой подходили к нему, но, как правило, проигрывали, огорчались и едва ли не начинали плакать. Правда, дед проигрыш нам частенько великодушно прощал...
В том памятном для меня году все было точно так же. Бабка Марья ходила в Носовку на всенощную, я встречал ее рано утром на Широкой дороге. Потом мы разговлялись с тетей Полей и старшим братом бабки Марьи дедом Иваном. А потом я, надев новый костюм и ботинки, убежал в лес. Там тоже все было, как в прежние годы: скрипели, взлетая высоко над землей, качели, играли гармошки, чуть в стороне на выгоне расположились цыгане и жгли костры. Как и прежде, сидел на бугорке с почти уже полным лукошком выигранных крашенок дед Савостей...
Но на душе у меня было как-то не так. Впервые в жизни мне в этот светлый
пасхальный день не хотелось ни качаться на качелях, ни бегать вместе с цыганятами по сосняку, ни даже кататься верхом на лошадях, которые паслись табуном возле реки; а просто хотелось сидеть на лавочке, смотреть, как все выше и выше поднимается над лесом солнце, как почти на глазах набухают и распускаются первые листочки на дикой смородине и малине, как щебечут на радиопроводах только-только вернувшиеся из жарких стран ласточки. А еще почему-то очень хотелось в школу к Ольге Сергеевне. Чтоб она увидела мой новый костюм, уже совсем как у взрослого мужчины, «под ремень», и новые, пока еще не поцарапанные ботинки, чтоб поздоровалась со мной на подходе к школе, за что-нибудь похвалила, а на уроках вызвала к доске рассказывать наизусть стихотворение или даже решать самую трудную задачку. Прежде, со мной никогда такого не было, а тут вдруг случилось, и я, отбившись от стайки ребят, раньше времени убежал домойте с гуляний и раньше времени лег спать, чтоб как можно скорее прошла ночь…
И вот она прошла, по-весеннему беспокойная и короткая, наполненная несмолкающим щебетанием птиц, какими-то тайными, загадочными криками на реке и в лугах, сонным бормотанием ручья возле плотины, чьими-то жалобами и стонами... В такую ночь не спится ни взрослым, ни детям, что-то необъяснимое и тоже тайное томит и тревожит их душу...
Я проснулся ни свет ни заря, едва только мать поднялась доить корову. Часы показывали всего лишь начало седьмого, но я тут же начал собираться в школу. Приладил к новым своим одежкам галстук, аккуратно расчесал бабкиным гребешком коротенькие волосы и, не дожидаясь возвращения матери, юркнул из дому...
Но в эту ночь действительно не спалось не только мне одному. На школьном дворе уже было полным-полно учеников, тоже принаряженных и тоже не по-детски возбужденных. Дожидаясь звонка, они не носились по спортивной площадке, как в любые иные школьные дни, а вели себя чинно и важно. Девчонки, разбившись на небольшие группки, обсуждали вчерашний праздник, гуляние, наряды сестер и матерей. Мальчишки же, прячась по-за сараями от вездесущего Дециметра, отчаянно бились и обменивались крашенками, приносить которые в школу строго-настрого запрещалось и которые все, конечно же, приносили.
Но вот звонок прозвенел, и мы, поспешно отряхивая с одежек яичную скорлупу, ринулись на школьное крылечко...
И тут в нашем классе случилось совсем уж неожиданное. Ольга Сергеевна вошла к нам тоже вся принаряженная и тоже торжественная, в белом праздничном платье с большим бантом на груди. Чуть медленнее, чем обычно, она подошла к столу, положила на него книги и тетради, а потом, окинув нас ободряющим взглядом, произнесла вдруг то, чего никогда еще не произносилось в нашей школе:
— Христос воскрес!
У нас перехватило дыхание. Так здоровались мы всю пасхальную неделю лишь на улице с деревенскими жителями, строго-настрого придерживаясь древнего обычая и не смея даже помыслить о том, чтоб нарушить его. И не столько потому, что боялись родительского наказания и гнева, сколько потому, что так было принято, так здоровались все, поздравляя друг друга с радостным праздником — Воскресением Иисуса Христа. Но в школе были свои законы и свои правила. Тут все учителя и директор, наоборот, требовали от учеников здороваться в пасхальную неделю как в обычные, будние дни и строго наказывали, если кто-либо из нас здоровался по-церковному. И вдруг учительница сама, по доброй воле, нарушает страшный этот запрет. Тут было от чего побледнеть и растеряться, было отчего затаить дыхание...
Но промелькнуло одно, другое мгновение, и нам надо было как-то отвечать Ольге Сергеевне, которая по-прежнему стояла возле стола и смотрела на нас так ободряюще и так приветливо. И мы ответили. Глубоко вдохнув утреннего свежего воздуха, врывающегося сквозь распахнутые форточки, мы не очень громко, но слаженно и стройно произнесли:
— Воистину воскрес!
И лишь одна Настенька прикрыла губы ладошкой и проговорила что-то неясное и почти неслышимое. Но мы не обратили на это особого внимания. Настенька всегда была какой-то немного замкнутой и нелюдимой, часто болела, и мы все относились к ней чуть снисходительно.
Радостные и возбужденные, сели мы за парты и без всякого напоминания Ольги Сергеевны достали тетрадки по русскому языку. Но она, остановив нас жестом красивой, ласковой руки, вдруг начала рассказывать нам об Иисусе Христе, о том, как Он родился, как жил, как Его после предали, распяли на кресте и как Он через три дня воскрес и вознесся на небо.
Никто прежде нам об этом в школе не рассказывал и даже, наверное, боялся подумать о подобном рассказе. Дома мы, конечно, кое-что слышали от родителей и бабок, но чаще всего непонятное и путаное, потому что бабки были почти все неграмотными и, если что и переняли об Иисусе Христе, так лишь на слух в церкви, — а родителям в школе уже самим о нем ничего не рассказывали.
Слушая Ольгу Сергеевну, мы боялись лишь одного: что дверь сейчас распахнется и в класс войдет Дециметр. Но в коридоре было все тихо и спокойно: Дециметр то ли пошел к кому-то на урок, то ли сидел, запершись в своем кабинете. Да Ольга Сергеевна, кажется, не очень-то и обращала внимание на все, что творилось в эти минуты за дверью, в коридоре или в кабинете Дециметра. Она сама увлеклась рассказом и теперь говорила нам о том, что и взрослым, и детям надо жить по законам Божеским, единственно справедливым: не убивать, не обманывать друг друга, не зариться на чужое добро. О том же самом мне не раз говорила и бабка Марья, но у нее все получалось как-то угрожающе и, опять-таки, запутанно, а у Ольги Сергеевны просто и ясно, и мне хотелось поступать именно так, как она и просила: никогда в жизни больше никого не обманывать, не давать таких обещаний, которые не смогу выполнить, во всем и всегда слушаться мать и бабку Марью…
Выйдя на переменку, мы разбились на небольшие стайки и начали обсуждать все услышанное, правда, шепотом и с оглядкой, и сразу замолкали, как только видели, что к нам подходит кто-либо из другого класса. Напуганные осенней расправой Дециметра, мы не хотели подводить Ольгу Сергеевну, которой за подобные рассказы, наверное, досталось бы...
...Но все равно, как мы не береглись, а Дециметр обо всем узнал. Может быть, наши разговоры все-таки подслушал кто-либо из младших классов и наябедничал, помня давние обиды на нас, четвероклассников; а может, как-нибудь невзначай проговорилась Настенька. Но, когда мы после уроков уже собираясь идти по домам, случайно заглянули в окошко директорского кабинета, то увидели там Дециметра и Ольгу Сергеевну.
Ольга Сергеевна сидела на стуле возле самой двери, положив руки на стопку наших тетрадей, которые, по-видимому, собиралась нести домой, чтоб проверить, Дециметр безостановочно бегал по кабинету из конца в конец, что-то кричал, доказывал. Изредка он падал в свое кресло, но тут же подхватывался и опять бежал вдоль кабинета к двери. Нам казалось, что он сейчас набросится на Ольгу Сергеевну с кулаками, но он этого не делал, а вдруг припадал всем телом, к высокой грубке-голландке, которую, несмотря на теплую уже погоду, в его кабинете технички еще протапливали, и начинал греть длинные, наверное, озябшие пальцы...
Продолжение здесь
Начало повести здесь
Tags: ПрозаProject: Moloko Author: Евсеенко И.И.