Всю дорогу, пока летел, думал Семен, как встретятся, как будут осматривать друг друга, выискивать в лице, в глазах что-то родное. Какое родное? Два абсолютно незнакомых человека, проживших уже значительный, да, пожалуй, самый главный кусок жизни порознь. Как будут притираться друг к другу. И было Семену от этого холодно.
Отрывок из книги Ю_ШУТОВОЙ "Реки текут к морю"
Сначала про Сёму и Мишу. Это тема. Драма души. Пьеса Теннеси Уильямса.
Слушай.
Ругались они здорово. Когда меня в аэропорту подхватили, сначала все тихо-мирно. Меня расспрашивали, что да как, какие планы. Но еще до кибуца своего не доехали, как понеслось: «Ты не понимаешь... Я тебе как историк говорю...» — «Нет это ты не понимаешь... Я там дольше прожил, я видел...» Представляешь, это они на идеологической почве. За Союз за наш. За Эсэсэрэрию. Я на заднем сидении притухла. Ничего себе, думаю, какой накал страстей. И так у них каждый день было. Как соберутся вечером за столом, так и заводятся. Дина их утихомиривает, а они знай себе горлопанят.
Хотя подожди, я с самого начала. Вот приехал, значит, Семен в Израиль. В аэропорту вышел, а там, ну знаешь, всякие встречающиеся толпятся.
Вот он по сторонам позыркал, видит пацан какой-то лет двенадцати стоит с бумажкой, «Блауфогель» написано. Подошел — я, говорит, Блауфогель. А тот, бровки нахмурив, серьезно так:
— Вы Семен Борисович?
— Да, я Семен Борисович. А ты кто?
Мальчишка руку протянул:
— Семен Михайлович Блауфогель.
Ишь ты, тезка значит. Он не знал еще, что у его брата всем детям «семейные» имена дадены: старший — Боря, второй — Сёма, а девочка младшая — Эсфирь. Такое вот возрождение Блауфогелей.
И тут, значит, бежит к ним какой-то мужик, невысокий, толстый, круглый такой. Бежит, руками машет, кричит что-то. Семен как глянул, сразу понял — Мишка. Мужик бежит, запыхался, пот со лба утирает, хотя кондиционер во всю шпарит. А Сёма видит трехлетнего карапуза на своем дворе. Сквозь этого дядьку пятидесятилетнего видит маленького своего брата. И даже кажется, вот сейчас упадет с разбегу, запнувшись о камень или старое тележное колесо, что всегда посреди двора валялось. Упадет и заревет густым баском. Из каких глубин сожженной, укрытой слоем холодного пепла, памяти всплыла эта картинка?
Семен чемодан уронил и к Мишке рванул. Поймать, не дать упасть.
— Мишка, цудрейтер! Под ноги смотри! — Откуда, откуда выскочило давно забытое, казалось, навечно похороненное бабушкино словечко?
Всю дорогу, пока летел, думал Семен, как встретятся, как будут осматривать друг друга, выискивать в лице, в глазах что-то родное. Какое родное? Два абсолютно незнакомых человека, проживших уже значительный, да, пожалуй, самый главный кусок жизни порознь. Как будут притираться друг к другу. И было Семену от этого холодно. Неуютно. Если бы не сломалась, не разбилась его собственная жизнь, не рухнула с неба искалеченным самолетом, никогда бы не решился он уехать насовсем. Может, в гости, познакомиться. А насовсем — нет. Куда? Зачем? А сейчас ехал он не «куда», а «откуда», выкарабкивался из той черной давящей пустоты, где блуждал со дня смерти жены и сына. И даже встреча с незнакомым братом, который возможно, уже никогда не станет ему родным, не пугала. Не пугала, но и особой радости не сулила. Так он чувствовал.
А тут вдруг чертиком из коробочки прыг: «Мишка, цудрейтер!» — и ничего больше не надо. Ни объяснить, ни рассказывать. Сжали друг друга, плачут. Посреди огромного зала. Идут мимо люди, внимания не обращают. Видали тут такое не раз. И стоит рядом серьезный пацанчик, мнет в руках бумажный листок. Сминается надпись, слипаются друг с другом буквы, превращается «Блауфогель» в единый плотный комок, не разжать.
Расположившись в небольшом Мишкином доме, в мансардной комнате, Сёма вскоре заскучал. Всего и делов у него было — ходить на курсы, язык учить. Брат был на работе, дети его в школе, и компанию составляла лишь Дина. Невестка Сёмина была женщиной легкой и безалаберной, за домом не следила и почти не готовила. Да и зачем, дети пообедают в столовой, муж тоже, как возвращается, туда заглядывает. А столовая у них в кибуце хорошая, вкусная, как она говорила. Конечно, она работала. Без этого нельзя. Полдня просиживала она в библиотеке, водрузив на самый кончик носа очечки, пролистывая очередную книгу.
Дина и сама пробовала писать. Но и к этому занятию относилась безалаберно, захочется — будет целый день чиркать по листу бумаги, сочинять, переписывать, а потом разрывать с треском написанное. А не захочется — не будет. Не хотелось ей чаще. Вновь обретенного родственника Дина использовала как слушателя. Будучи дома, она заваривала чай, ставила на стол непременную вазочку с абрикосовым вареньем и, усадив Семена, начинала ему рассказывать.
Дина была неиссякаема.
— Что? Я простая еврейская жена. Меня так воспитали папа с мамой. Дети, муж, дом. Все. Больше ничего не полагается простым еврейским женам. Да? — Начинала она, подперев щеку полной белой рукой с ямочкой у самого локтя.
Она кокетничала. Намекала, что уж кто-кто, а она-то вовсе не так проста.
— Вы знаете, Семен, как мы жили? Мама вела дом, а папа был на службе. Что? Не верите? Мы в Могилеве жили. Папа в заводоуправлении работал. А потом мы уехали. Да?
Из слов Дины ясная картина не складывалась: все хорошо и правильно, и вдруг ни с того ни с сего они уезжают. Наверняка, какое-то звено в своей повести она пропускала. Семену было все равно. Она только о своих родственниках и знакомых рассказывала. Но он слушал, вовремя кивал голой, соглашаясь, удивленно вскидывая брови, если это требовалось по тексту. Рассказывая, она всегда торопилась, перескакивала с одного на другое. Она и по жизни вечно спешила куда-то. И самая повторяемая ее фраза была: «Ну все, я побежала». Даже своих детей, Борьку, Сёмку и Фирку, она родила одного за другим, выстрелила очередью, будто старалась побыстрее отделаться от этого процесса. Чтобы раз и навсегда.
Иногда она просила послушать кусок из написанного. Она проговаривала «кусок» своими сочными яркими губами так, что казалось речь идет о куске свежего мяса, купленного для барбекю.
Если предполагались чтения, они устраивались в крохотном, размером с кошкин лоб, садике с тем же чаем и неизменным вареньем из собственных абрикосов, где внутри каждого сахарного солнечного плода прятался миндальный орешек.
Пожалуй, варка этого варенья была единственным «хозяйственным» делом, которому Дина уделяла внимание. Сидя в тени полотняного тента, помешивая ложечкой остывающий чай, Семен вполуха слушал свою невестку, разглядывал стоящую прямо перед носом невысокую пальму. Гладкий выпуклый ее ствол напоминал раздутую водянкой ногу. Иной раз из-за невысокого заборчика выглядывала соседка, толстая кошелка с золотым зубом и взбитой как безе прической, говорила, приторно улыбаясь:
— Диночка, может я послушаю? Мне так нравятся ваши произведения. Вы так пишите...
Она произносила: «мине», «ви», а «может» звучало излишне мягко.
В отличие от соседки, Дина говорила по-русски чисто, без местечкового налета, чуть акая по-старомосковски: «беленькай», «синенькай», словно не с могилевщины она сюда явилась, а прямиком с Арбата или Кузнецкого Моста.
В момент, когда Дина доходила до кульминации своего куска, из школы являлись дети. И тут же начинали носиться по дому и по садику. Между собой они говорили на иврите, но ругались всегда по-русски. А ругаться они начинали практически сразу. И над кустами роз и слоновьей пальмой звенело: «Дебил!» — «Аутист!» — «От аутиста слышу» — «Имбецил!». Фирка, десятилетний угловатый подросток, в этой перекрестной диагностике умственной отсталости, пожалуй, занимала первое место, претендовала на золото.
— Эй, вы, идиот на идиоте, поймайте меня! Ну что за уроды!
— Мы не зауроды, — хором кричат братья.
— Зауроды, зауроды! Ага! Вы — зауроподы, стегозавры, диплодоки безмозглые! — лихо переходила она на семейную палеонтологию.
Была Фирка тоща, одни коленки и локти, но тяжелые черные волосы, доставшиеся ей от матери и темно-карие «оленьи» глаза, тоже Динино наследство, обещали в будущем настоящую красавицу.
Изгнанный детскими воплями Семен возвращался в свою полупустую мансарду. Валился на кровать, смотрел в окно на чистое библейское небо или на белую стену. Думал, что надо бы повесить сюда какую-нибудь картину или фотографию, но каждый раз отвернувшись, тут же забывал об этом. Он попробовал пить. Но Миша, застав его в компании трех верных товарищей — пузырей местной водки, сказал тихо, но безапелляционно: «Нет, Сёма, этого не будет». И Семен бросил. Но не из-за Мишкиных слов, нет. Едва погрузившись в темноту запоя, он понял, что не хочет возвращаться в тот черный давящий мрак, из которого пытался вылететь рейсом Ленинград — Тель-Авив. Едва подучив иврит, он устроился в столярную мастерскую, где работал вечерами его брат, начал осваивать новое для себя деревянное ремесло. А еще стал читать газеты.
Именно из-за газеты, а вернее из-за небольшой статьи про какое-то предприятие, братья поругались в первый раз.
— Нет, ну ты послушай, Мишка. Почему здесь в Израиле все так разумно устроено? Вот завод. Я не очень понял, чего он там производит — не все слова перевел, а в словарь лень лезть — станки какие-то. Неважно. Но вот комплектующие привозят из соседнего города. Половину. А другую половину делают здесь же, рядом. И станки поступают на производство, которое в этом же городе расположено. То есть весь цикл объединен на одной территории. Это же грамотно. А что у нас в Союзе? Металл едет через полстраны, чтоб из него деталей наделали, детали опять куда-то едут, как ссыльные каторжане. Собрали полуфабрикат, опять повезли. Потом станок собрали. И что? Везут его куда? Да туда же, откуда металл выехал. Почему нельзя территориально объединить? Просто чтоб железная дорога работала?
— Ты бы, Сёма, не сравнивал хрен с пальцем. Какие расстояния здесь и какие там. И вообще советская экономика по другим законам развивалась.
— Да какие законы? Ты мне политэк не толкай. И про соцэкономику не загибай. Нет такой науки. Есть производственный цикл. Это я тебе как инженер говорю.
— А я тебе — как историк. Ты узко смотришь. А ты в исторической ретроспективе возьми. Вот как шло становление...
— Да плевать мне, как оно шло. Важно, куда зашло!
И затрещали петарды спора. И вскоре перешли братья в стадию: «Ты ничего не понимаешь», что, если переводить на язык Борьки, Сёмки и Фирки, значило: «Сам дурак — дебил — имбецил — заурод».
С тех пор братья ругались практически каждый день. Начинали они за вечерним чаем. Семен потрясал очередной газетой, крыл экономику, а заодно и политику Советского Союза, обзывал его не иначе, как «эта страна» и пророчил неизбежный крах по-дурацки устроенному государству.
— На голой идеологии не проживешь! Да еще на такой одиозной. Развитой социализм — это чего такое? А что раньше был недоразвитый? Развитой! А карман с дырой! Все в эту дыру утекает. Какие-то сраные штаны с заклепками на заднице или венгерские сапоги — предел мечтаний. Почему сами-то таких сапог не наделали? Венгры могут, а они там в Эсэсэре не могут?
А Мишка оказался патриотом давно уже покинутой Родины. И каждый Семенов тезис старался разбить, привлекая исторические справки, цитаты из основоположников, статистику, пытался доказать неотвратимость пути развития социализма, убеждал, что все не так уж плохо, Перестройке же, в конце концов, реформы. Он тоже горячился, махал руками, кричал, что брат видит все в кривом зеркале и не способен оценить реальную картину.
Дина поначалу пыталась их утихомиривать, но потом отошла в сторону, поняла, что им это нужно, что стычки на самом деле бодрят их, вносят перчинку в сытую спокойную жизнь. Она просто уходила к себе, оставив братьев на диване возле телевизора: смотреть новости, греметь доспехами и потрясать топорами и моргенштернами аргументов.
Когда в декабре девяносто первого телевизор доложил им о развале Советского Союза, Семен вскочил и грозя кулаком то ли зомбо-ящику, то ли улыбавшемуся с экрана Ельцину, то ли самой матери-истории, ответившей, наконец, на вопрос, кто ей более ценен, закричал:
— Я же говорил! Я говорил! Вот, видишь! Рухнул этот колос на глиняных ногах! Рухнул! Развалился!
Потом плюхнулся обратно на диван и заплакал.
Полный, написанный на сегоодняшний день текст книги "Реки текут к морю" здесь.
Другие отрывки из книги на канале:
Вот вы и вернулись