«Она не придет». Вторая учительница

Продолжение повести "Вторая учительница"// Илл.: Художник Владимир Фёдорович Стожаров

Начало повести здесь

Эту строгую, но совсем незлую инспекторшу я знал еще по дошкольному вре­мени. Она появлялась у нас чаще всего неожиданно, без всякого предупреж­дения. Иногда даже приходила пешком, неизменно неся в руках тяжелый, на двух застежках, портфель. Всегда Мария Ивановна была коротко, почти по-мальчишески пострижена, носила один и тот же темно-коричневый в широкую линейку костюм и белую кофточку, с повязанной на шее не то косынкой, не то самым обыкновенным мужским галстуком.

Если у Ивана Дмитриевича никто не квартировал, то Мария Ивановна оста­навливалась у него, если же место было занято, то Василий Кузьмич приводил ее к нам. Во-первых, Марии Ивановне нравился наш дом, хотя и старый, но боль­шой, на две половины, недалеко от школы, а во-вторых, в этом доме не было, кроме меня, мальчишки-дошкольника, ни одного мужчины, и Мария Ивановна, никогда не выходившая замуж, чувствовала себя свободно и нестеснительно.

Помогая матери принимать гостью, Василий Кузьмич приносил с собой колечко покупной «краковской» колбасы, баночку консервов и обязательно бутыл­ку вина, потому что Мария Ивановна, несмотря на свою инспекторскую
должность, любила хорошо выпить.

Как только гости появлялись в доме, я мигом прятался на печке и безвылазно сидел там, лишь изредка через небольшое отверстие-отдушину посматривая в горницу. А там был настоящий праздник. На столе рядом с вареной картошкой, солеными огурцами и капустой высилась горка крупно порезанной колбасы, от которой исходил какой-то непривычный для нашего дома запах, манила к себе блескучая коробочка консервов, тоже пахнущая не по-нашему, не по-дере­венски, посверкивали при свете керосиновой лампы янтарно-темная бутылка и старинные граненые рюмочки на тоненьких ножках.

Выпив понемногу вина и переговорив обо всяких школьных делах, Василий Кузьмич, Мария Ивановна и мать начинали вспоминать войну. Василий Кузьмич рассказывал о том, как воевал на фронте, как был ранен и долго лечился в госпиталях; мать — о том, как переживала здесь, в селе, оккупацию, как провожала на фронт уже после освобождения моего отца; а Мария Ивановна — о том, как работала инспекторшей далеким-далеко отсюда, в Казахстане, куда эва­куировалась еще в самом начале войны.

Часто под эти разговоры я и засыпал на печке. А когда просыпался, Марии Ивановны уже не было в доме, она уходила в школу к первому уроку; постель на лежанке, где Мария Ивановна всегда любила спать, была сложена горкой возле печурки. Я смело выбирался в горницу, садился за стол завтракать, и мать обяза­тельно давала мне несколько ломтиков колбасы, а иногда и немного консервов, которые сберегла вчера с вечера.

И в дошкольное, и уже в школьное время я старался Марии Ивановне попа­даться на глаза как можно реже. В начале потому, что так наказывала мать, а после потому, что все ж таки Марию Ивановну заметно побаивался, глядя, как ее побаиваются в школе все учителя, начиная от нашей Анны Павловны и за­канчивая самим Дециметром.

...На этот раз Мария Ивановна приехала в село на какой-то случайной попут­ной подводе и поспела к началу занятий. Недолго переговорив о чем-то в кабине­те с Дециметром, она пришла к нам на урок в его сопровождении, заняла последнюю парту, но ничего не записывала в тетрадку, ни о чем не спрашивала учеников, а лишь время от времени поглядывала на Ольгу Сергеевну да вздыха­ла, немало, кажется, озадачивая этими вздохами Дециметра.

Потом она побывала на уроках еще в нескольких классах и в первую и во вто­рую смены, проверила школьную наглядную агитацию, провела с учителями не­большое совещание, а поздно вечером, потеряв где-то по дороге Дециметра, вдруг заявилась к нам на постой.

Мать сразу начала накрывать на стол, разогрела в только что затопленной лежанке чугунок с жареной картошкой, принесла из погреба огурцов и капусты. Мария Ивановна, к моему удивлению, начала помогать ей, чего раньше, при Василии Кузьмиче, никогда не делала. Совсем по-деревенски, прижимая бухан­ку к груди, она нарезала хлеба, сложила его в отдельно приготовленную миску, потом очистила по просьбе матери луковицу, а чуть позже, когда уже можно бы­ло садиться за стол, достала из портфеля бутылку вина и довольно большой ку­сок голландского сыра. Мать простодушно начала было поругивать Марию Ивановну за то, что она так богато потратилась на дорогие подарки, а зря — у нас есть и вино, и закуска (хотя вина у матери в тот день не было, это я знал точ­но, а была лишь бутылка самогона, которую мы берегли на тот случай, если до­говоримся с кем-нибудь из мужиков насчет дров. Но самогон инспекторша пить, наверное, не стала бы).

Мария Ивановна терпеливо выслушала материны возражения, потом ловко, почти как Василий Кузьмич, выбила из бутылки пробку и вдруг грубо, совсем не по-инспекторски сказала:

— Ничего, не обеднею. А по рюмке мы выпьем.

Мать успокоилась, присела на лавке и стала наблюдать, как Мария Ивановна разливает вино, зачем-то высоко поднимая над рюмками бутылку.

Я воспользовался этим замешательством и по старой дошкольной привычке юркнул на печку к бабке Марье, которая еще с раннего вечера спала там. Раду­ясь, что в эти минуты не попался на глаза ни матери, ни Марии Ивановне, я рас­крыл хрестоматию по русской литературе и при свете маленькой керосиновой лампы начал учить наизусть заданное Ольгой Сергеевной к завтрашнему дню стихотворение Пушкина «Зимний вечер»:

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.

Хорошо мне было сидеть на печке в тепле рядом с бабкой Марьей, слушать, как бьется и посвистывает в трубе, иногда действительно переходя в завывание, ветер, как он шуршит под стрехою соломою, как при каждом его порыве стучит в окошко голыми ветками уже занесенная первым снегом вишня. Стараясь во всем подражать Ольге Сергеевне, я чуть приподнимал, вытягивал подбородок и про себя, шепотом произносил слово за словом отчетливо и ясно, так, чтобы чувство­вать и понимать не только их смысл, но и красоту:

Буря мглою небо кроет...

Увлеченный своим занятием, я не очень обращал внимание на разговоры за сто­лом, на этот раз какие-то однообразные и тихие, часто прерываемые долгим мол­чанием Марии Ивановны. Я вначале даже было подумал, что, может быть, она за что-нибудь сердится на мать или на меня, шелестящего на печке страницами, но потом вдруг догадался, что и Марии Ивановне, и матери без Василия Кузьмича, всегда такого говорливого и шумного, немного скучновато и одиноко. Чтоб скрасить это одиночество, они чаще обычного наливали себе в рюмки вина, торопливо чо­кались, выпивали и снова долго сидели в тишине и молчании, как будто все уже переговорили в прежние свои встречи. Мать, кажется, чувствовала себя в этом виноватой, все-таки она была хозяйкой дома и должна была придумать что-то та­кое, отчего гостья сразу бы развеселилась. И мать придумала...

Когда я, ненадолго отложив на подушку книгу с почти уже выученным стихотворением, выглянул в окошко-отдушину, она неожиданно сказала:

— Давайте пригласим Сергеевну.

— Зачем? — вскинула на нее какие-то усталые, отяжелевшие глаза Мария Ивановна.

— Ну как — зачем? — заволновалась, затревожилась мать. — Втроем весе­лей будет.

Мария Ивановна отвела глаза в сторону, несколько мгновений пристально смотрела куда-то в дверной проем, в темноту, словно там было для нее что-то особенно интересное и важное, а потом, совсем,кажется, нежданно для матери
произнесла:

— Она не придет...

— Почему? — удивилась та.

Мария Ивановна ничего ей не ответила, молча выпила очередную рюмку и, придерживаясь за стол и стоявшую рядом с ним скрыню, чуть покачиваясь, пош­ла к лежанке, где ей еще загодя была приготовлена постель...

Мать растерялась, застыла посреди комнаты, не зная, что ей делать: то ли помогать Марии Ивановне взобраться на лежанку, то ли тоже выпить еще одну рюмку вина да и начать потихоньку убирать со стола. В конце концов она не сде­лала ни того, ни другого, загасила висячую керосиновую лампу и, войдя на кух­ню, начала разбирать постель на железной, оставшейся еще от отца кровати, которая стояла в простенке между печкой и дворовым окошком и на которой у нас в обычные дни никто не спал.

Я притворился уснувшим, но на самом деле хорошо слышал, как мать вслед за своей загасила и мою лампу-восьмилинейку, как прикрыла меня рядном и почти бесшумно легла на кровать где-то там внизу в темноте...

Ветер в трубе завыл по-живому протяжно и тоскливо, словно хотел во что бы то ни стало пробиться сквозь вьюгу в дом, в тепло. Прислушиваясь к его стонам и жалобам, я попробовал было повторять стихотворение Пушкина, но потом вдруг обнаружил, что совершенно не помню его, что слова у меня путаются и бесслед­но исчезают в ночной темени, и думаю я уже совсем не о зимнем вечере, не о вьюге, а о том, почему это Мария Ивановна так сказала об Ольге Сергеевне: «Она не придет», и почему она действительно не пришла бы к нам в дом на встречу с ней... Я хотел было даже окликнуть мать и спросить ее об этом. Но, не­много помедлив, все-таки сдержался, не стал будить ее, такую уставшую за день. А может, просто почувствовал, что она тоже не сумеет мне объяснить — почему...

Продолжение здесь

Начало повести здесь

Tags: ПрозаProject: Moloko Author: Евсеенко И.И.

Книга "Мёд жизни" здесь и здесь