Пролог. Автор заранее приносит извинения за фенологическую путаницу, необходимую для более яркого отображения сюжета.
Муравей в сотый раз прошагал к краю травинки, посмотрел на свое отражение в зеркале росы и печально вздохнул:
- Я совсем исхудал, - и, покрутив многозначительно ослабевшими жвалами, зло съязвил, - помру ведь здесь от голода, безвестный скиталец и глупый романтик.
О своей незавидной участи бедолага думал уже довольно долго – солнце вставало и садилось, снова вставало, садилось, сменяя полуденную жару на вечерний холод, перетекающий в утренний росяной морок. Муравья в эти часы колотило так, что все сегменты его тела ходили ходуном.
- Сидел бы сейчас в своем муравейнике рядом с каким-нибудь теплоношей, с полным желудком грибного рагу, сдобренного медвяным молочком из-под тли-коровки.
Его всегда тянуло к путешествиям. Он даже профессию себе выбрал соответственную – охотник. Конечно, были предложения стать и садоводом (выращивать на подземных грядках грибы), и фермером (пасти и доить тлей), и даже беззаботным теплоношей, которого, кроме того, как греться на солнце и тащить это тепло в залы муравьиного дворца больше ничего не волновало. Хотя охотником Мураш (так он сам себя назвал) тоже был не ахти каким. В компании добытчиков всегда был на заднем плане – гусянок ловили другие, а он таскал их жирные тушки. Мураш часто от этой работы отлынивал. Но, чтобы оправдать себя, возвращался домой с полным зобом масляничных семян. Так вконец и прослыл горе-охотник агрономом. Зато закрома многоэтажные доверху дарами леса наполнил. Однажды ползет по туннелю, усиками темноту щупает, жвалами бравый марш цокает, как вдруг, бах. Что за столб посреди залы? Семена в нишу выгрузил и вверх по столбу полез – с подземного этажа на цоколь прополз, еще пару перекрытий пробуравил и на свет выбрался. Сидит под тенью листа и соображает: что это за монстр у них в муравейнике завелся? Вдруг луч солнечный упал на лист, а там, будто вуаль прозрачная на Мураша опустилась. Сквозь нее на зеленом холсте алые пятна зарделись, а выше в искрах росяных фонарей разметался лиловый шелк, расшитый фиолетовым узором. Мураш поднялся на губу-лепесток, протиснул жвало в самое сердце цветка и втянул в рот каплю ароматного нектара.
- Спасибо! – качнул в знак благодарности головой цветок.
- И нас опыли, и нас, - наперебой качались венчики колоска-соцветия.
Мураш ползал по цветку и вкушал нектар, непроизвольно собирая пыльцу с пыльников тычинок и разнося ее на рыльца пестиков. Затем сытый развалился на крапчатом листе и замурчал очередной марш нектарного благоденствия. Ему показалось, что узоры на цветках преобразились – теперь на Мураша смотрели веселые мордашки.
- Что? – скокетничал лежебока.
Мордашки улыбнулись.
- Хотите поболтать? В другой раз. Мне пора.
Мураш скатился с листа к подножью купола и исчез в темноте цокольного отверстия.
Орхидея продолжала улыбаться. Теперь она не сомневалась, что бал Северных Орхидей скоро состоится.
- Мой юный друг поможет мне в этом.
Но это оказалось непростой затеей. Как ни старалась орхидея привлечь внимание Мураша, он, вероятно потеряв к ней интерес, проползал мимо, не замечая ни покачивания венчиков, ни их наигранного благоухания. И только в конце лета, когда плоды-коробочки отцветшего растения стали стрелять дробинками семян, аграрий вновь почувствовал тягу к тоннельной приживалке. Семена орхидеи оказались и вкусны, и питательны, жаль, что только очень малы. Сколько же надо этих крох, чтобы накормить многотысячную колонию целого муравейника?
- А что если прорастить семена? Сад орхидей даст большой урожай, и дворцовые кладовые наполнятся калорийной пищей на всю зиму, - рассуждал муравей, уже планируя дальнюю экспедицию в поисках волшебных растений.
И вот теперь сидит Мураш на листе осоки и проклинает всё на свете. Надо же было так необдуманно зашагать по зыбкой зеленой тропке-листу к заветной коробочке посреди болота. Он уже и так заполнил доверху орхидными семенами тайник-кладовую в самом глубоком тоннеле под куполом дворца. Нет ведь, полез не знамо куда, не знамо зачем. Да и путь поначалу показался ему простым. Кончик осоки, обманчиво провисший к земле, увлек Мураша, он ступил на призрачный мосток, подпрыгнул как на батуте, предвосхищая удачный сбор урожая, и полетел на зеленом путике, который внезапно спружинил, взмыл ввысь, качнулся вверх-вниз и застыл между небом и землей, а точнее гладью воды. До островка с заветными семенами его отделяла протока, которую Мураш не заметил за кочкой с берега. Ему казалось, что он сидит здесь уже целую вечность.
- Ну почему я не могу летать? Помогите! – из последних сил закричал Мураш.
- Хм, я вот всё сижу тут, сижу и думаю, то ли ты немой, то ли больной, то ли вообще съесть тебя? – прилетела зловещая фраза откуда-то снизу.
А потом пушистый колосок осокового цветка словно раздвоился. На Мураша воззрились восемь угольно-черных глаз, отражавших усыпанные волосками крючковатые лапы, выходящие из брюхо-спинки, увенчанной вычурной гравировкой в виде креста.
- Здравствуйте! Я не немой и не больной, хотя, - Мураш осекся, узнав в толстяке на осоке паука-крестовика, но закончил, - исхудавший, поэтому невкусный, в общем, кожа да хитин.
- Да, вижу уж, что не вкусняшка, - паук повис на паутине и предложил, - я на остров с попутным ветром, цепляйся, коль не трусишь.
Мураш не раздумывая уцепился коготками в спину крестовика и полетел над голубой протокой. Оцепенев от страха, муравей долго приходил в себя.
- Да отцепись ты от меня, наконец, - ворчал паук, елозя брюхом по бархату рогоза.
Мураш спрыгнул на коричневый початок и закричал вдогонку улетающему пауку:
- А как же я?
- Тьфу ты, бестолочь, я же сеть плету, туда-сюда, туда-сюда, последним рейсом обратно полетишь.
Мураш успокоился, огляделся, увидел заветный стебелек и пустился в дорогу.
- Поем наконец-то, - радовался путешественник, - потом поработаю.
Хорошо, что рогоз на острове был один. Мураш с полным зобом семян взобрался по широколистному трапу на самый верх. Где же восьминогий авиатор? Что это? Над протокой висела огромная сеть.
- Всё, я пропал, - думал Мураш.
Вдруг серебристая вуаль колыхнулась. По натянутой нити, как по канату, шел паук. Он остановился посередине и крикнул:
- Лети ко мне! Тьфу, ты, иди!
Мураш снова доверился пауку и ступил на призрачный канат. Быстро семеня лапками, он преодолел половину пути, а остаток дороги шел предводимый восьминогим канатоходцем. На твердой почве, распрощавшись с добрым крестовиком, Мураш, уловив магнитное поле Земли, поспешил к дому.
* * *
Вершина пролетья красками полна. Цветы луговые красуются друг перед другом, хвалебен тянут от зари до зари, с утряка до вечорки. Век цветения недолог, оттого и спешат бутоны, колоски, да венчики вскружить головы опылителям своими яркими красками, причудливыми формами и дурманящими ароматами. А в муравьином саду Северных Орхидей готовились к балу. Мураш поначалу с удовольствием наблюдал за праздничной суетой своих подопечных. Еще ранней весной, когда из семян в подземных тоннелях потянулись всходы, он, первым из сородичей, выйдя на поверхность, расчистил побегам путь к солнцу. Чтобы корни орхидей прижились, садоводу пришлось высадить в грунте миксомицеты – микроскопические грибы, продуктами жизнедеятельности которых питаются орхидеи. Мураш так вжился в роль цветовода, что однажды услышал:
- Какой заботливый паучок, надо будет пригласить его на бал.
- Это не тебе решать, а королеве.
- Девочки, прекратите, он может нас услышать.
- Можно подумать, что он нас понимает.
Мураш так и сел, где стоял. Бал?! Королева?! Паучок?!! Это уже слишком. Но вслух он сказал:
- Девочки! Кажется, так вы себя называете? Мне не нужно разрешение для присутствия там, где я живу, пусть даже это будет королевский прием. Это, во-первых. А во-вторых, никакой я вам не паучок, и мои шесть лап, а не восемь, тому свидетельство. Господи, и когда я научился говорить по-орхидному?
А потом орхидеи совсем перестали замечать Мураша. Каждый раз возвращаясь домой из леса Мураш обязательно видел и слышал одно и то же:
- Представьтесь, пожалуйста! – хором обращались цветы к одной из избранниц.
- Я, Гнездовка настоящая. Призрачная дева чернолесья называют меня в народе.
- А я слышала, что в народе тебя зовут «цветок-тролль», - перебила приветствие высокая орхидея, - у тебя даже хлорофилла нет, стоишь на тонкой ножке без листьев с копной полупрозрачных цветков, что ни на есть копия бледной поганки.
- Не королева! Не королева! – загалдели орхидеи, - Кто, кто следующий?
- Я, Неоттианта клобучковая, - качнула лиловым шлемом хрупкая травинка.
- Ой! Кто это у нас проснулся? – не унималась остроязычная оппонентка. - Спала, значит, десять лет и вот она, проснулась, «принцесса на горошине».
Вскоре Мураш узнал все тайны высокомерных красоток. Например, что невзрачная орхидея с зеленовато-белыми околоцветниками по имени Ладьян трехнадрезный в просторечье зовется «кораллом» за сходство с ним своего беловатого разветвленного корня. Пальчатокоренник Фукса с корнем в виде ладошки в народе прозван «кукушкиными слезками» - пятна на листьях, будто следы слез, пролитые кукушкой от горького одиночества и потерянных детей. Дремлики получили свои названия из-за поникающих, как бы «дремлющих», цветков. А вот опыляющие их осы Веспины наоборот, словно веселеют, глотнув хмельного нектара с дрожжевой начинкой.
Пыльцеголовник красный вообще «теряет» голову раньше, чем его кто-нибудь опылит. Хорошо, если перед этим пролетающая букашка уловит тонкий аромат цветка, присядет на удобную площадку и вкусит духмяный эликсир, но, если невзначай тронешь венчик, он отрывается и летит, не успев оставить завязь, прямиком в Красную книгу. Самой древней из всех местных орхидей оказалась малюсенькая Гудайера ползучая. Она хоронится под пологом наших вековых пихтарников аж с последнего ледниковья, что кануло в лету больше десяти тысяч лет назад. Эдакая вечнозеленая белоснежка с крохотными цветками, будто фарфоровыми кубками лесных эльфов, могла бы стать королевой, но разве прыгнешь выше горделивых сестриц.
Мураш хорошо понимал, кто здесь верховодит. Чего только эта стóит, с десятком имен – кукушкины сапожки, марьин башмачок, петушки (за сходство цветка с гребнем петуха), черная травка (при засыхании растение чернеет), дамская туфелька, кипридин башмак, адамова голова (за необычность формы и целебные свойства), лосиная смерть (содержит вещество, ядовитое для травоядных животных). Но для многочисленных родственниц она – Венерин башмачок – первая красавица таганайской тайги или волшебная туфелька, слетевшая с ноги первой красавицы божественного сонма Афродиты.
Но даже легендарная туфелька-цветок оказалась неспособной устоять перед ней – самой могущественной орхидеей Таганая. Смутьянка переплюнула всех и по количеству названий, и по количеству опылителей, и по колдовским свойствам, и даже всеобщему людскому признанию. Иначе не назвали бы ее главным словом Вселенной – Любовь. Да, это она – Любка двулистная. Покорительница не только ночных мотыльков и бабочек бражников, но и человека. Издревле ей приписывали свойства приворота: «есть такая травка, она делат заман на любовь, зовут любовно зелье, крадче надо дать выпить, чтоб не знал паря, за него и замуж выйдешь». Опылителям всё равно – снадобье это любовное, али зелье приворотное, манит их цветок ароматом эфира, ядреного к вечеру, оттого и зовут любку еще ночной фиалкой, диким бальзамом, ночными духами. Хотя тянет к ней чешуекрылых не только сладкий дух, но и форма цветка в виде прекрасной обладательницы белоснежных крыльев. И летят они к своим «бабочкам».
Залюбовался Мураш на Любку. И впрямь, королева! Да, высокомерна, да, косноязычна, но зато красива и горда. Эх, если бы ему так… Он подполз ближе, поклонился и, получив одобрение госпожи, зашагал наверх по стеблю. С каждым шагом Мураш чувствовал приближение чего-то грандиозного. Небывалый всплеск энергии он ощутил всем своим хитиновым скелетом. Что происходит?
- Смотрите, смотрите! Это же крылья! Мураш, кто ты?!
Муравей коснулся усиками белоснежного лепестка, вдохнул аромат духов Королевы, втянул коготки и… повис в воздухе. Крылья держали его и поднимали всё выше и выше. Сад орхидей оказался внизу – красные, крапчатые, лиловые, фиолетовые, желтые лица цветов смотрели в небо, прорезанное тонкой вуалью крыльев новой королевы муравьиной империи. Наконец, выйдя из оцепенения, под дуновение ветра цветы слились в вальсе долгожданного бала под покровительством пары королев – Орхидеи-бабочки и Муравьиной.
Эпилог. В большом муравейнике некоторые рабочие муравьи (а они все являются самками) при необъяснимых пока ученым обстоятельствах вдруг оказываются способными совершить единственный в жизни брачный полет. Такими скрытыми возможностями обрести крылья наделены только избранные особи.