А мы спим.
Они так думают.
Оно и к лучшему, пусть думают, что мы спим, что мы их не слышим, и уж тем более не подслушиваем, не настраиваем радары, чтобы услышать...
- ...вы зачем их взяли?
- Ну... они интересные... знаете... никогда ничего подобного не видел, остывший огненный шар, а на нем вода, а вокруг всякое... всякое... на застывшей магме... они еще и двигаются, еще и звучат по-всякому...
- И что? Ну, будет вам интересно день, два, год, а дальше что? Не может же быть вам всю жизнь интересно вот на это смотреть?
Прислушиваемся к голосу гостя, ну не надо, не надо, не на-а-а-до-о-о-о, ну уходи, уходи, исчезни, совсем исчезни...
- Знаете... мне кажется, они не перестанут удивлять... как только я к ним привыкну, они еще что-нибудь выкинут такое-эдакое...
Спохватываемся, вспоминаем, что у нас есть такого-эдакого, кто-то в отчаянии чертит какие-то эскизы безумных скульптур, кого-то посылают далеко и надолго, тут же спохватываются, а что если и правда... Кто его знает, что ему там понравится...
- Да вы смотрите, все одно и то же повторяется, откуда-то из небытия проклевываются цивилизации, разрастаются в огромные империи, приходят в упадок, рушатся, истлевают в прах... песок заметает руины... и опять все по новой...
Сжимаем зубы, отчаянно пытаемся вспомнить что-то еще, что бывало у нас, а вот, войны, войны, пусть он смотрит на наш мир, как на шахматную доску, пусть следит за ходом фигур...
- Потом эта мерзость еще... – снова голос гостя, жутковатый, холодный какой-то, - когда они друг на друга набрасываются... смерть, кровь, руины... десятки лет, чтобы создать такие сложные структуры, считанные секунды, чтобы все разрушить начисто... вам самому это видеть-то не страшно? А если они вас так...
- Да это раньше было, когда у них на всех не хватало... вот теперь у всех все будет, и...
- ...да ничего подобного, понимаете.... это у них в крови... в самой сущности их... им тут хоть золотые горы отсыпь, они по-прежнему будут друг другу глотки рвать...
Суетимся. Отчаянно пытаемся понять, как остановить все это, вот это вот все, что тянется и тянется у нас веками и веками, кровь, смерть, страдания, за что мы, собственно, воевали... а правда, за что... выжимаем из памяти то, чего там как будто и нет, почему выстрелы на границах, почему стены домов, растерзанные снарядами, во имя чего, - понимаем, что не можем ответить даже самим себе...
И понимаем, что никуда оно не денется, никудашеньки-никуда, опять случится что-то такое, а это они виноваты, нет, они, а пусть они первые прекратят, нет, пусть они первые, и опять пустые глазницы выбитых окон, обломки пианино, разбитого осколками бомб... о чем мы вообще... пианино... кто-то спохватывается, начинает наигрывать лунную сонату, на кого-то шикают, а если этим там не понравится, только испортишь все...
- А вы города посмотрите, красота какая...
- И много её, красоты этой? – голос гостя - Видел я, стоят они, медленно умирают... что-то вообще не верю, что это они города делали... и остальное все... сегодня вон у одного спросил, а расскажи-ка мне, как вы дома делаете, которые отрываются от вашего застывшего шарика, летят в пустоту – и что думаете, собрал он мне такой дом? Отнюдь! Сразу видно, сам ничего не знает...
Смотрим туда, где гость – мы его не видим за пеленой тумана, - мысленно кричим во все горло, уходи, уходи, уходи-и-и-и....
Сейчас бы спать, не слушать, да как можно спать, когда они там, за занавеской, говорят, обсуждают, едят там что-то свое (что? Что?) играют там во что-то свое (во что? Во что?), переговариваются...
- Нет, я понимаю, у вас тут минутный порыв, бывает у нас у всех такое, найдешь что-нибудь вот такое... умирающее... тающее... застывающее в пустоте... и подхватишь, и согреваешь теплом и светом, ждешь, когда поднимутся последние ростки... А потом уже спохватишься, что подобрал не пойми, что, такое подобрал, что оно самого тебя с потрохами сожрет и не подавится...
Надо спать. По-настоящему нормально спать после стольких десятилетий не пойми чего, остывающего солнца, бескормицы, безвременья, беспространствья, безжизненности, когда находишь лужицу воды, подернутую ржавчиной, и растягиваешь эту тухлую воду, как величайшее из сокровищ...
Теперь можно спать.
Спать.
Потому что все позади, и кто-то пьет вино, дочиста, допьяна, и в домах зажигают огни, яркие, электрические, первый раз за столько-то лет, и собираются за столами, и уже не набрасываются на еду, как бешеные, уже приходит чувство, что это надолго, навсегда, уже тают какие-то жуткие воспоминания поколений, не знавших, что такое хлеб...
Сейчас бы спать.
А мы не спим, мы слушаем этого, не пойми кого.
- Так думаете... избавиться?
Голос хозяина. Мысленно кричим куда-то в никуда, нет, нет, не-е-е-ет...
- Ну, конечно...
- Знаете... рука не подни...
- ...понимаю... понимаю, - голос гостя, тихий, вкрадчивый, - так предоставьте это мне, и все хорошо будет.
- Вам?
- Мне... отдайте мне этих... этих... а я уже с ним разберусь...
- Х-хорошо... слушайте, так это тяжело все-таки...
Кто-то порывается броситься к тому, которого мы называем хозяином, кто-то уже размахивает какими-то плакатами, кого-то прогоняют, чего вы этим добьетесь, ничего не добьетесь, успокйтес уже, пусть он отдает нас кому хочет, а мы уже с этим кого-хочет разберемся... ну как разберемся, как всегда разбирались, термоядерный синтез, ударная волна...
.
...светает.
Хозяин зовет нас к себе, всех, всех, кивает на гостя, терпеливо рассказывает, что вот, у гостя нам будет лучше, не в пример лучше, он даст нам такие возможности, которые нам и не снились, вообще будет не жизнь, а сказка, а хозяин наш что, хозяин наш ничего, так, мелкая сошка, а нам размах нужен, вселенские масштабы...
Мы киваем, слушаем, соглашаемся, да, да, конечно, разумеется. Так, для вида показываем разочарование, да как это мы без хозяина, который нас к себе в дом пустил, да мы к нему привыкли уже, такой хороший чело... ну, не человек, но все равно хороший...
Новый хозяин забирает нас, несет куда-то в неведомое никуда, мы видим размах его крыльев....
Наводим цель...
Где-то поворачивают ключи, отдают приказы...
...ударная волна...
...ослепительная вспышка...
...долго боимся приблизиться, долго высматриваем, прощелкиваем гейгерами, прежде чем приблизиться к тому, что осталось от него (от кого от него?), туда, где тепло, где свет, где еда, теперь все это наше... кто-то пробивается через военных, через ограждения и шлагбаумы, рвет глотку, пустите, пустите, там записи какие-то у него остались, это же важно, да вы сами не понимаете, как это важно, да потом в меня стрелять будете, застрелить всегда успеете, сейчас давайте записи его посмотрим...
.
...еле отбил у него это сокровище, что они вообще понимают в таких вещах, да ничего не понимают, они, все, хватают, что ни попадя, даже не представляют себе, как можно раскрыть невиданный потенциал вот этого умирающего мира... Вообще мое счастье, что только я это понимаю, что не приходится драться с другими за гибнущие миры, из которых можно сделать...
А дальше читать нечего, а дальше запись обрывается в никуда.
- Это... это куда мы летим теперь? – спрашиваем друг у друга.
- Это... это, получается, там другие такие же вот будут, как мы?
- Похоже на то...
- Это нам теперь их тянуть придется?
- Похоже...
- Слушайте... а про что он писал-то вообще?
- Про нас, про что...
- Нет, в смысле, что он от нас такого хотел... Города наши, дворцы, храмы? Или это... где термоядерный синтез и взрывная волна?
- Да ну, термоядерный синтез и на звездах есть, мы-то зачем...
- Ну, не синтез, другое что...
Летим – неведомо куда, приближаемся – неведомо к чему, думаем, что нас ждет, что так манило его – в нас...