Доходит Настасья до капища бывших чувств,
встречают саамы её на горе и чудь.
"Зачем, — говорят, — ты, кулёма, сюда пришла, в грязи башмаки, в волосёнках — янтарь-смола.
Несёшь ли дары — свежий хлеб, серебристых щук?"
А им отвечает Настасья:
"Себя ищу,
найду, и тогда я сама себе сдамся в плен.
Я видела сон про две тысячи красных лент.
Я видела жабры форелей и окуней,
но что может быть этих крашеных лент красней".
Смеются шаманы:
"Да сколько здесь вас таких,
душа у тебя — ручейка, а слова — реки.
Спи мягкими мхами, черничины ешь с куста, а девичью слабость ты духам отдай, оставь".
И вяжет на дерево ленту Настасья вкрест — то слабость её, забирай, окаянный лес.
Становится Настя печальнее, но сильней.
Доходит Настасья до круга больших камней.
Доходит Настасья до дома больших кругов, измолотых скал и истаявших ледников.
Спирально петля завивается — лабиринт, кулёма с камнями и духами говорит.
"А я, — говорит, — как велели, спала во мхах.
Дышала земля — не кузнец раздувал меха.
Я видела сон — даже черт мне теперь не брат —про сотню платков, что чернее, чем вдовий плат,
чернее, чем мрачные смутные времена.
И камни ей шепчут: "Доверь свою память нам. Мы — мрамор слоёный, блестящий от слез гранит.
Мы всё сохраним, мы действительно сохраним,
но ты не вернёшься, никто не вернулся в срок".
И Настя на камень горючий кладёт платок—
держи эти мысли в цвет воронова крыла.
И дальше идёт, постоянна и весела.
Доходит Настасья до храма погибших солнц и думает:
"Странный я видела нынче сон.
Летела по небушку стая простых рубах,
пусты рукава их, намокшая ткань груба.
Я видела раньше заснеженных журавлей, но вот никогда не встречала рубах белей.
Настасья с обрыва шагает в дверной проём,
и вторят ей стены, целованные огнём — последняя точка на карте, рубеж, приют:
"Как мы тебя ждали, так даже родных не ждут.
Оставь свою веру под сводами, не скрывай".
Становится камушком глупая голова,
лесными тропинками руки и две ноги,
и нет больше Насти.
Есть камень и часть тайги.