Доброта - это дар. Не каждый может быть добрым. Не все на это способны. Не всех на это хватает. Быть добрым. Это по-настоящему можно понять только встретив истинно доброго человека. Добряка от природы, от рождения. У него доброе лицо, добрый голос, добрый смех, юмор добрый. И весь он цельный такой. Даже когда злится, то быстро отходит. А если нет, то кажется, будто он несерьезно. И ругается он так по-доброму: “От гомно!” И головой качает.
Это я про своего дедушку. Немного я видела добряков. И никого я не знала так близко.
Всех, кто на него похож, я по умолчанию люблю. Например, Ростислава Плятта. Каждый раз, когда смотрю “17 мгновений весны”, я страдаю за пастора. Сердце кровью обливается, словно вижу мамины слезы. Дедушка так похож на пастора, что я его так и вижу, так и вижу на его месте.
Дедушка всегда насвистывал, поднимаясь по лестнице. Свистеть он не умел. Это было сиплое дудение. Передразнивал рекламу по телевизору: “Кокос, олия, ха-ха-хааа…” (вместо жожоба). По утрам он спрашивал: “Как вы спали? Как вас мухи, не кусали?” А еще он говорил, что Мэри Поппинс по-русски будет Манька Жопина. Громко сербал чай из граненого стакана. В подстаканнике! Дядя Вова о нем говорил: “Папа любит играться с посудой”. Поэтому когда дедушке подарили кружку с ситечком и крышкой, он страшно обрадовался и она стала его любимой. Подстаканник ушел в отставку.
Он был коллекционером. И чего он только не собирал: марки, монеты, значки, открытки. Ко всему был педантичный подход - для каждой коллекции был отдельный альбом, шкатулка, коробочка. Он собирал даже просто всякую дрянь. У него лежал железный коробок от английского чая, доставшийся ему от немца, который квартировал в их доме во время войны. В этой истертой коробочке хранилась всякая всячина: набор швейных иголок, старый брелок, моя невидимка с ананасом на конце, сломанная клипса, а еще засушенная рыбёшка, найденная в брюхе какой-то крупной рыбы, и сухая морская звезда размером с пятак. Чайный коробок был тоже частью коллекции.
- Почему ты это хранишь? - спрашивали мы.
- Просто так.
Он сам не знал, почему. Но не мог пройти мимо какой-нибудь безделицы, валявшейся на улице. Серьги или крестика. А потом прятал ее в коробочку.
Это были милые странности. А вот к чему он относился серьезно, с большим почтением и трепетом - это к книгам. Дедушкина библиотека - это не просто набор книг. Это полные собрания сочинений классиков в одинаковых переплетах. Это рассортированные по ценности и внешней добротности книги, у каждой из которых было свое место. Они были подписаны внутри, если это был подарок, или там стояла дата, когда куплена книга. Как-то я сдвинула все книжки так, чтобы они упирались в стенку шкафа. Так забавно они выстраивались в неровный ряд, будто клавиши пианино. Дедушка вернулся с работы и сразу заметил, что что-то не так. И таких чертей мне прописал, что я сразу поняла, с книгами шутки плохи в этом доме.
У дедушки было ценное качество, которое мне повезло унаследовать. И больше никому. Он абсолютно не был привязан к никотину. Он мог курить, а мог не курить. Мог для настроения выкурить сигаретку-другую, а мог совершенно не вспоминать о них месяцами. Бывало садился в прихожей в кресло, закуривал, а я бежала к нему, чтобы понюхать запах потухшей спички. Очень он мне нравился. Дедушка меня прогонял, чтобы не дышала ядами. А бывало мог курить каждый день, но так, после ужина или за рюмочкой домашнего вина.
Я могла ему рассказать все. Он внимательно слушал, задавал вопросы, не ругал меня, не хватался за сердце, не читал нотаций. С ним было интересно и легко.
Как-то мы пошли с ним гулять. Он уже плохо ходил и я его поддерживала на скользкой дороге. Мы замерзли на зимнем ветру. Дедушка повел меня в рюмочную, куда он периодически заглядывал. Это было место в старом городе, где среди сталинских домов, напротив пельменной и книжного был портал в советское прошлое. В “Берегись автомобиля”. Квадратный белый кафель, шаткие столики на металлических ножках, громкие стулья на литом полу. Дедушка задает женщине у бара вопрос:
- Что у вас дамы заказывают?
- Ммм… Могу предложить наливку. Она сладкая.
Мы сели. Дедушке принесли кружку светлого и стаканчик водки. Мне - в граненом стограммовом стакане рубиновую крепчайшую наливку. Кажется, рябиновую. Дедушка достал из потайного кармана сверток, а там нарезанное соломкой сало. Мне прям стало плохо. Все было так жалко, что мне хотелось плакать, пока я цедила сквозь губы эту наливку. А дедушке было хорошо. Я тогда ничего не понимала. Это было место его молодости, место, где ничего не менялось, куда можно сбежать, чтобы подумать о старых деньках. Мир так сильно изменился, что в нем уже нет места для советских людей. Кроме этой рюмочной.
И вот сегодня его день рождения. Первый день рождения без него самого. Как будто что-то единственное доброе, по-настоящему доброе, из жизни исчезло.