31 марта (12 апреля) 1878 года в 11 часов в Петербургском окружном суде открылось судебное заседание по обвинению В.И. Засулич в покушении на «убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом». Наряду с председателем А.Ф. Кони дело рассматривали судьи В.А. Сербиновича и О.Г. Дена. Коллегия присяжных заседателей состояла из девяти чиновников и по одному представителю от дворянства, купечества и свободных профессий (художник). Обвинение поддерживал товарищ прокурора К.И. Кессель. На стороне защиты выступал присяжный поверенный П.А. Александров. Таков список основных действующих лиц. В зале судебных заседаний находилась также многочисленная публика, состоявшая из журналистов, лиц, порицавших или сочувствовавших Засулич, и просто любопытных зрителей.
В ходе судебного допроса подсудимая призналась в нападении на петербургского градоначальника: «Я признаю, что стреляла в генерала Трепова, причем, могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично». По ее словам, мотивы поступка лежали в плоскости «боголюбовской истории»: «О происшествии 13 июля и о мотивах его я слышала в Петербурге от разных лиц, с которыми встречалась. Рассказывали о том, как в камеры врывались солдаты, как сажали в карцер; потом я слышала, что Боголюбову было дано не 25 ударов, а наказывали, пока не окоченел. Я по собственному опыту знаю, до какого страшного нервного напряжения доводит долгое одиночное заключение...». Беспощадность наказания невинного человека вынудили ее принять ответные меры: «Мне казалось, что такое дело не может, не должно пройти бесследно. Я ждала, не отзовется ли оно хоть чем-нибудь, но все молчало, и в печати не появлялось больше ни слова... Тогда, не видя никаких других средств к этому делу, я решилась, хотя ценою собственной гибели, доказать, что нельзя быть уверенным в безнаказанности, так ругаясь над человеческой личностью».
Выяснение мотивов преступления позволило рассматривать поведение Засулич в свете права на необходимую оборону. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных не вменяло в вину «употребление силы и каких бы то ни было мер для отражения нападения, равно и нанесение притом нападающему ран, увечья и самой смерти», совершенные в ходе необходимой личной обороны (статья 101). При этом, употребление мер необходимой обороны дозволялось «не только для собственной своей защиты, но и для защиты других, находящихся в таком же положении» (статья 103). В ходе судебных слушаний стороне защиты предстояло доказать, что действия Засулич представляли собой акт необходимой обороны против самочинного приказа о сечении розгами неповинного арестанта. С этой целью, по инициативе адвоката в судебное заседание были вызваны очевидцы событий в доме предварительного заключения. Они могли подробно рассказать об исполнении незаконного приказа и, тем самым, усилить позицию о невиновности подсудимой.
Стороне обвинения, наоборот, требовалось акцентировать внимание присяжных заседателей на выстрелах Засулич и обосновать преступность ее поведения независимо от событий полугодовой давности, произошедших в доме предварительного заключения. Стоит отдать должное товарищу прокурора Кесселю, в ходе процесса он последовательно придерживался этой стратегии. «Я обвиняю подсудимую Засулич в том, что она имела заранее обдуманное намерение лишить жизни градоначальника Трепова и что 24 января, придя с этой целью к нему на квартиру, выстрелила в него из револьвера» – так в судебной речи Кессель обозначил главную линию рассуждений и потом уже нанизывал на нее различные факты. В обоснование преступного умысла подсудимой он приводил, казалось, убийственные доводы: Засулич использовала один из самых сильных револьверов, приобрела его заблаговременно, стреляла в упор, могла находиться под впечатлением от боголюбовского дела, но «каждый общественный деятель, кто бы он ни был, имеет право на суд законный, а не на суд Засулич». Перечисленные аргументы отличались прямотой и непреложностью – верный способ сохраниться в памяти присяжных заседателей.
На фоне логически выверенной речи обвинителя выступление адвоката Александрова выглядело эмоциональным экспромтом. С первых слов он захватил внимание участников судебного заседания и многочисленных слушателей. Александров ожидаемо начал речь с выяснения мотивов поведения Засулич, имевших исток в событиях расправы над арестантом Боголюбовым. Здесь он привел замечательный рассказ о русской розге, все еще не искорененной в головах власть предержащих:
«Вера Ивановна Засулич принадлежит к молодому поколению. Она стала себя помнить тогда уже, когда наступили новые порядки, когда розги отошли в область преданий. Но мы люди, предшествовавшего поколения, мы еще помним то полное господство розг, которое существовало до 17 апреля 1863 г. Розга царила везде: в школе, на мирском сходе, она была непременной принадлежностью на конюшне помещика, потом в казармах, в полицейском управлении... <…> В книгах наших уголовных гражданских и военных законов розга испещряла все страницы. Она составляла какой-то легкий мелодический перезвон в общем громогласном гуле плети, кнута и шпицрутенов. Но наступил великий день, который чтит вся Россия, – 17 апреля 1863 г., – и розга перешла в область истории. Розга, правда, не совсем, но все другие телесные наказания миновали совершенно. Розга не была совершенно уничтожена, но крайне ограничена. В то время было много опасений за полное уничтожение розги, опасений, которых не разделяло правительство, но которые волновали некоторых представителей интеллигенции. Им казалось вдруг как-то неудобным и опасным оставить без розг Россию, которая так долго вела свою историю рядом с розгой, – Россию, которая, по их глубокому убеждению, сложилась в обширную державу и достигла своего величия едва ли не благодаря розгам. Как, казалось, вдруг остаться без этого цемента, связующего общественные устои? Как будто в утешение этих мыслителей розга осталась в очень ограниченных размерах и утратила свою публичность. <…> Когда в исторической жизни народа нарождается какое-либо преобразование, которое способно поднять дух народа, возвысить его человеческое достоинство, тогда подобное преобразование прививается и приносит свои плоды. Таким образом, и отмена телесного наказания оказала громадное влияние на поднятие в русском народе чувства человеческого достоинства».
В эпоху, когда общество уже полтора десятка лет не знало телесных наказаний, каждый случай сечения розгами становился известен публике и широко обсуждался в печати. Узнав о вопиющем случае порки из газет, Засулич попала под впечатление от прочитанного, как впечатлился бы всякий в подобной ситуации. Но еще более поразило ее отсутствие реакции высших властей на позорный приказ градоначальника. Прибыв в сентябре 1877 года в Петербург, Засулич узнала ужасные подробности наказания, совершенного на глазах возмущенных арестантов как бы в насмешку над их чувствами и человеческим достоинством. Александров нарисовал пугающую картину экзекуции, наполнив ее языческим сюжетом жертвоприношения и красками животной беспощадности:
«Восставала эта бледная, испуганная фигура Боголюбова, не ведающая, что он сделал, что с ним хотят творить; восставал в мыслях болезненный его образ. Вот он, приведенный на место экзекуции и пораженный известием о том позоре, который ему готовится; вот он, полный негодования и думающий, что эта сила негодования даст ему силы Самсона, чтоб устоять в борьбе с массой ликторов, исполнителей наказания; вот он, падающий под массою пудов человеческих тел, насевших ему на плечи, распростертый на полу, позорно обнаженный несколькими парами рук, как железом, прикованный, лишенный всякой возможности сопротивляться, и над всей этой картиной мерный свист березовых прутьев, да также мерное счисление ударов благородным распорядителем экзекуции. Все замерло в тревожном ожидании стона; этот стон раздался, – то не был стон физической боли – не на нее рассчитывали; то был мучительный стон удушенного, униженного, поруганного, раздавленного человека. Священнодействие совершилось, позорная жертва была принесена!..»
Коварное молчание и бездействие властей создали в ней внутренние предпосылки нарушить тишину и в полной мере обратить внимание общества и государства на недопустимое потворство сумасбродной силе и произволу. Вопреки мнению обвинителя, выстрелы Засулич вовсе не преследовали намерение причинить градоначальнику увечье или смерть. Они должны были стать открытым протестом против самоуправства и безнаказанности. По версии защиты, судебные слушания имели намного большее значение нежели определение дальнейшей судьбы подсудимой. Процесс должен был показать общественную оценку действиям Трепова, который с легкой руки адвоката предстал в глазах участников слушаний главным виновников случившихся событий. Заключительные слова Александров резонно адресовал коллегии из 12 человек, как представителям общества, карающего истинного злодея и милующего невинного:
«Господа присяжные заседатели! Не в первый раз на этой скамье преступлений и тяжелых душевных страданий является перед судом общественной совести женщина по обвинению в кровавом преступлении. Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям; были женщины, обагрявшие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. Эти женщины выходили отсюда оправданными. То был суд правый, отклик суда божественного, который взирает не на внешнюю только сторону деяний, но и на внутренний их смысл, на действительную преступность человека. Те женщины, совершая кровавую расправу, боролись и мстили за себя. В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, – женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею, во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни. Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым на весах общественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности нужно призвать кару законную, тогда – да совершится ваше карающее правосудие! Не задумывайтесь! Не много страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни. Без упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратила возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок. Как бы мрачно ни смотреть на этот поступок, в самых мотивах его нельзя не видеть честного и благородного порыва. Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления, порождающие подобных преступников».
Судебные прения завершились. Перед тем как присяжные заседатели покинули зал для обсуждения и вынесения приговора, председатель Кони сказал им напутственное слово. Он напомнил вопросы, поставленные перед присяжными заседателями, рассказал о подходах, которым целесообразно было следовать при оценке доказательств, подчеркнул основные моменты, чтобы они не ускользнули от внимания присяжных. В заключительных словах напутствия присяжным заседателям Кони подвел черту под сказанным: «Указания, которые я вам делал теперь, есть не что иное, как советы, могущие облегчить вам разбор данных дела и приведение их в систему. Они для вас нисколько не обязательны. Вы можете их забыть, вы можете их принять во внимание. Вы произнесете решительное и окончательное слово по этому важному, без сомнения, делу. Вы произнесете это слово по убеждению вашему; глубокому, основанному на всем, что вы видели и слышали, и ничем не стесняемому, кроме голоса вашей совести». Присяжные удалились в отдельную комнату для принятия решения. В зале судебного заседания повис немой вопрос: обвинят или оправдают, при том что последний исход виделся куда менее вероятным.
В перерыве Кони просчитывал возможные варианты развития событий, но все же склонялся к одному из них, как наиболее правильному и разумному: «Обращаясь мыслью к приговору, который обсуждался в эти минуты за закрытыми дверями комнаты присяжных, я боялся надеяться, но желал, чтобы разум присяжных возобладал над чувством и подсказал им решение, в котором признание вины Засулич соединялось бы со всеми смягчениями и относительно действия и относительно состава преступления, признание ее вины в нанесении тяжелой раны – "со снисхождением", то такое признание не шло бы вразрез с фактами дела и с требованиями общественного порядка, давало бы суду возможность применить к виновной наказание сравнительно не тяжкое». Но судьба распорядилась иначе.
Момент оглашения приговора и последовавшая за ним реакция нашли отражение в воспоминаниях Кони: «"Звонок, звонок присяжных!" – сказал судебный пристав, просовывая голову в дверь кабинета... Они вышли, теснясь, с бледными лицами, не глядя на подсудимую... Все притаили дыхание... Старшина дрожащею рукою подал мне лист... Против первого вопроса стояло крупным почерком: "Нет, не виновна!.." Целый вихрь мыслей о последствиях, о впечатлении, о значении этих трех слов пронесся в моей голове, когда я подписывал их... Передавая лист старшине, я взглянул на Засулич... То же серое, "несуразное" лицо, ни бледнее, ни краснее обыкновенного, те же поднятые кверху, немного расширенные глаза... "Нет!" провозгласил старшина, и краска мгновенно покрыла ее щеки, но глаза так и не опустились, упорно уставившись в потолок... "не вин...", но далее он не мог продолжать... Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: "Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!" – все слилось в один треск и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики, обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали... <...> В первую минуту судебные приставы бросились было к публике, вопросительно глядя на меня. Я остановил их знаком и, сказав судьям: "Будем сидеть", – не стал даже звонить. Все было бы бесполезно, а всякая активная попытка водворить порядок могла бы иметь трагический исход. Все было возбуждено... Все отдавалось какому-то бессознательному чувству радости... и поток этой радости легко мог обратиться в поток ярости при первой серьезной попытке удержать его полицейской плотиной. Мы сидели среди общего смятения, неподвижно и молча, как римские сенаторы при нашествии на Рим галлов». Засулич позволили взять свои пожитки в доме предварительного заключения и в тот же вечер освободили.
На фоне несбывшихся ожиданий высоких государственных деятелей последовали организационные меры. Министр юстиции граф Пален был отправлен в отставку «за небрежное ведение дела В. Засулич». Из-за подозрений в чрезмерном потворстве защите и подталкивании присяжных к вынесению оправдательного приговора административное давление испытал на себе Кони. Он долго сопротивлялся предложениям и намекам на отставку, пока в 1881 году ему не пришлось перевестись на компромиссный пост председателя департамента по гражданским делам Петербургской судебной палаты.
Обвинение не могло смириться с оправдательным приговором. 24 апреля (6 мая) 1878 года товарищ прокурора Кессель принес кассационный протест в Уголовный кассационный департамент Правительствующего сената. По мнению обвинения, в ходе рассмотрения дела суд отступил от процедуры, что в конечном итоге привело к вынесению незаконного вердикта. В частности, Кессель посчитал нарушением допрос свидетелей-очевидцев расправы над Боголюбовым: их показания не имели к делу прямого отношения и могли «запутать в интересах обвиняемого судебное следствие». Сенат ухватился за коллизию правил о вызове свидетелей в судебное заседание, согласился с доводом обвинения и отменил оправдательный приговор. К тому времени Засулич уже скрывалась за границей, поэтому стремительный разворот в судебном деле не привел к ее последующему аресту.
Строго говоря, еще до оглашения вердикта участники процесса в большей степени склонялись к виновности подсудимой. В то же время мера ответственности могла быть смягчена исходя из личностных характеристик подсудимой и того влияния, которое оказали на Засулич события «боголюбовской истории». Несмотря на внешне предопределенный результат, дело из заурядного и рядового превратилось в исключительный феномен отечественного правосудия. Оно стало олицетворением базовых принципов справедливого судопроизводства и недостижимым идеалом для многих поколений судей и адвокатов. Такое во многом стало возможным благодаря участию в деле присяжных заседателей – посторонних лиц, которые по окончании процесса могли занять позицию карателя или лучшего друга.
Присяжные вдохнули в судебный быт новый смысл. Коллегия из 12 человек судила не по букве формального закона, а исходя из жизненного опыта и веления совести. В этом случае особое значение приобретал социальный контекст и его влияние на подсудимого и его поведение. Скрытые мотивы, идеалы и пристрастия, условия проживания, материальная обеспеченность, отношения с жертвой и многие другие факторы – вот на что стали обращать внимание присяжные заседатели. Погруженность в жизнь человека и личное сопереживание могли, казалось, оправдать любое недопустимое поведение, даже такое как покушение на убийство. Следствие равного над равным ему отличается большей готовностью понять подсудимого и в этом смысле оно во многом к нему благосклонно. В этом вся соль суда присяжных. Значение этого института для общества в свое время подчеркнул небезызвестный Кони, слова которого спустя года все еще сохраняют свою актуальность: «Суд жизненный, имеющий облагораживающее влияние на народную нравственность, служащий проводником народного правосознания, должен не отойти в область преданий, а укорениться в нашей жизни».
Автор - Александр Евдокимов
Сообщество автора - https://vk.com/hist_and_law