Явление 19. Случай на автобусной остановке.
Явление 20. Рассказ Маргариты Андреевны.
- Я была молода, ну и конечно, хороша собою до неприличия. Дело было до того, как у нас с твоим отцом закрутилось. Мы уже были знакомы, много у меня кавалеров было, один пуще другого ухаживали, подарки дарили. Михаэль, к слову, на тот момент мало шансов имел на меня. Бабушка твоя всю жизнь его разуму учила, вот он своему разумению так и не выучился. Всю мою душу совершенно занимал другой кадр, высокий, статный, молодой. Поседел он рано, что вкупе с молодой удалью придавало ему вид совершенно нечеловеческий. Был он словно Зевс. Однако, я была хороша, но сколько нас таких, хороших, имелось? А он? Только один.
Ты помнишь Веру Константиновну? Плохо, наверное, тебе годков пять было, когда она ушла, мир ее праху. Хорошо, что не помнишь. Жалкое было создание - худое, как человеческие останки, три бесцветных перышка из скальпа торчат, да зубки редкие.
Я ее другой помню. Крепкая, веселая девица, тугая русая коса до пят - ладонью не обхватить! Огромные глазища, зубки белые, ручки тоненькие, а ножки как у Золушки. Красавица. Даже сказать противно, до чего была хороша!
Да только вот незадача - не собиралась она замуж ну никак, все ей подружки да веселье, а очередь-то к ней побольше моей была! Мальчики к ней и так, и сяк: и цветы, и сласти, и духи с шампанским, а она как мышка - хвостиком вильнёт, да убежит с подружками хихикать.
Вот и он на неё глаз положил, бог мой греческий.
Уже тогда видно было, что далеко он пойдёт - в точку на горизонте превратится, а до чего хотелось рядом быть! Слиться с ним в этой точке!
- Маменька, прошу, не углубляйтесь в детали.
- А девица наша даром, что замуж не собиралась, но его внимание принимать стала. На танцы придёшь - стоят в уголочке, милуются потихоньку.
Маргарита Андреевна сердилась.
- А я уж по-всякому, глазками пуляю в него, и задом ворочаю, и мимо проношусь французским ветром - не глядит на меня, подлец. На неё глядит. Верни меня сейчас туда - в миг отбила бы, а тогда другая была, не сидеть же одной. Стали мы с Ильей Федоровичем близко дружить.
- Маменька, этого быть не может! - Татьяна уставилась на мать в полном изумлении.
- А чего не может? Он тогда знаешь, какой был? Нет, он всегда был псом, конечно, но тогда об этом не знал никто, а уж до последнего состояния он только в эти годы скатился. Внешне-то был ого-го какой! Здоровенный, плечи горой, деньгами сорит, а уж до чего в любви искусный был!
- Маменька! Господи!
- Да что уж тут, мы же с вами женскими секретами поделиться решили, вот и слушайте.
Илья Фёдорович, подлец, конечно. Насколько все иначе могло быть. Он-то и с Зевсом моим дружен был, но и Вера Константиновна ему нравилась. Видела я все это, по ночам, бывало, даже плакала от обиды, что кавалер мой на другую засматривается, словно я временная, а потом подумала и решила.
Стала я их сводить понемногу. То этому расскажу до чего та хороша, то ей про то, какой он искуситель да на подарки щедр. Стала мероприятия выбирать так чтоб вместе ходить - сама Зевсика своего охаживаю, сама этих двоих друг к другу волочу. Так и доволокла.
Застукал мой Зевсик их, с моей же подачи, да с обиды на Веру Константиновну и злости на Илью Фёдоровича, на меня внимание обратил, а мне только того и надо было. Вспоминаю иногда, а не сделай я тогда такого, Верочка, поди, и сейчас жива была бы, блистала где-нибудь в городе в мехах. У каждого свой выбор, доченька. А того, чего хочется добиваться надо, чтобы хоть об упущенном не сожалеть. Стоящего никогда не подарят, безделушки только, потому бери, родная, сама. Все, что душа пожелает. Всегда.
- Вот ведь, а! Я книжки читаю, сижу как дура одна.
- Это потому что все у тебя впереди, - улыбнулась Маргарита Андреевна.
- Только вы теперь уж потрудитесь рассказать, как же после такой истории я на свет Михайловной появилась.
- Всенепременно, душа моя! Вечером, за розеточкой мороженого, после катания на лошадях.
- Ох, ну и лиса вы, Маменька!
- Собирайтесь, Татьяна Михайловна. Волосы приберите. А я позвоню конюхам, попрошу Зевса и Персефону к нашему прибытию подготовить.
Татьяна раскрыла книгу на заложенной пальцем странице, что держала в руках, взглянула с грустью, и хлопком запечатала Кьеркегора кожаным переплетом.