Никодим Никодимыч Скипидаров, тучный одышливый старик с бульдожьей челюстью и медвежьими глазками, страшно торопясь, снимает со стены портрет. Злосчастный стул под грузными директорскими телесами трясется и стонет, как припадочный.
– Только бы успеть! – воровато оглядываясь на дверь, тревожится Скипидаров. – Будь оно неладно, перед сотрудниками на стульчике раскачиваться! Донесут куда следует, негодяи.
Более всего Никодиму Никодимычу, человеку властному и решительному, неудобно перед собственной персоной: неудобно стоять на проклятом стульчике, неудобно задирать полные, обтянутые дорогой тканью руки, неудобно дышать разреженным воздухом кабинетных высот…
Вдруг Скипидаров не на шутку озлился и, что есть силы приподнявшись, сдёрнул с гвоздика непутёвый портрет. Бывший высокопоставленный олигарх укоризненно посмотрел в глаза, но благоразумно промолчал. Скипидаров, отирая со лба катившийся крупными градинами трудовой пот, уже почти примостился в дорогое кожаное кресло, когда дверь вкрадчиво заскрипела и в образовавшуюся щелку просунулась лисья мордочка зама по снабжению и весело блеснули всепонимающие глазки.
– А, это ты, Колька, чёрт лысый! – брюзгливо приветствовал коллегу и, по совместительству, бывшего однокашника Никодим. – Всё-то ты жмешься, всё прячешься, будто высматриваешь что-то. Заходить надо смелей, а лучше, хм-хм, предварительно постучать.
За годы близкого, практически каждодневного общения у Скипидарова и Сутяжкина сложились особые, настороженно-дружеские отношения, которые цементировала, с одной стороны, старинная зависть, приправленная изрядной долей иронического подобострастия, а с другой – тихий, въедливый страх за своё дорогое кожаное кресло.
«Лучше пусть уж здесь набедокурит, зюзя, на глазах, чем где-нибудь на стороне начнет судачить, выносить сор из кабинета…». – Так, после долгих, мучительных колебаний Никодим Никодимыч решился оставить на хлебной должности пронырливого друга, не особенно обременяющего себя занятиями и между прочим зашибающего порядочную деньгу.
…А за окнами кружился снег, чистый, непорочный. И не было ему дела до всяческой людской возни…
Крадущейся, слегка подпрыгивающей походкой Сутяжкин, демонстративно поглаживая раздувшуюся от теплого шерстяного шарфа шею, подобрался к директорскому (а подумалось - «диктаторскому») столу и тотчас без приглашения плюхнулся в кресло.
Скипидаров, поморщившись, как бы в предчувствии большого чиха извлёк из кармана неоглядных размеров платок в синюю клетку, но малоприличные звуки производить не стал, а принялся тщательно протирать портретное стекло.
– Что с утра пораньше? Дело какое наметилось? – давно непьющий Никодим Никодимыч, принюхиваясь ко вчерашнему перегоревшему празднику, медленно заводился. И мысли непрошенные тут же зароились: «Теперь всё учреждение, поди, будет болтать про злополучный портрет…».
– Ну что ты, Никодимыч, что ты! Какие в понедельник дела… – отозвался, позёвывая, Сутяжкин, как всегда, тонко чувствующий ситуацию. – Я вот… просто… –утро доброе сказать. Главное, ты портрет нынешнего – (и палец кверху задирает, подлец!) – не забудь протереть. Я бы и свой платочек, всегда рад, да ты же знаешь, мы попросту причащаемся, как в старые добрые времена…
– Ладно, иди, отдохни денёк, подлечись, – ещё более сморщившись, важно изрёк Скипидаров.
Когда двойная дубовая дверь сладострастно защелкнулась, Скипидаров аккуратно завернул устаревший портрет в несколько слоёв газетной бумаги, крепко перевязал крест- накрест чёрной капроновой ниткой: «Не на свалку же! Ведь старались люди, пилили деревья, делали бумагу, краску, печатали… Гвоздик, наконец, забивали! Если что – рамка разъехалась, в ремонте, и вся недолга… Да и кто, кроме Кольки, посмеет? Ну, ничего… Ничего…».
Никодим Никодимыч снова взгромоздился на стул и, тихонько поминая всеведущего друга, принялся протирать второй портрет.
– Гвоздик пускай себе остается, – уже успокаиваясь, благодушно решил рассудительный Скипидаров. – Стену каждый раз ковырять не к чему. А хорошая вещь в хозяйстве всегда пригодится…
За окнами тихо кружился снег.