Петровский переулок когда-то звался Богословским, что вносит некоторую путаницу. Пойди сразу разберись, что Есенин жил не в том Богословском, что отпочковывается от Тверского бульвара, а вовсе в этом, звавшемся до 1993 года улицей Москвина и пролегающем между Большой Дмитровкой и Петровкой. Тем не менее, факт налицо: вот доходный дом Бахрушина, а вот мемориальная доска и на ней — Есенин.
В этом доме он жил не со своей очередной женой, любовью, любовницей, а с поэтом-имажинистом Анатолием Мариенгофом, которого называл своим лучшим другом. Вот как описывает их поэтический быт 1919 года Мариенгоф:
«К осени стали жить вместе в Бахрушинском доме. В комнате было ниже нуля. Снег на шубах не таял....Спали мы с Есениным вдвоем на одной кровати, наваливая на себя гору одеял и шуб. Тянули жребий, кому первому корчиться на ледяной простыне, согревая ее своим дыханием и теплотой тела.
...Мы решили пожертвовать и письменным столом мореного дуба, и превосходным книжным шкафом с полными собраниями сочинений... и завидным простором нашего ледяного кабинета ради махонькой ванной комнаты. Ванну мы закрыли матрасом – ложе; умывальник досками – письменный стол; колонку для согревания воды топили книгами. Тепло от колонки вдохновляло на лирику.
Через несколько дней после переселения в ванную Есенин прочел мне:
Я учусь, я учусь моим сердцем
Цвет черемух в глазах беречь,
Только в скупости чувства греются,
Когда ребра ломает течь.
Молча ухает звездная звонница,
Что ни лист, то свеча заре.
Никого не впущу я в горницу,
Никому не открою дверь.
Действительно: приходилось зубами и тяжелым замком отстаивать открытую нами «ванну обетованную». Вся квартира, с завистью глядя на наше теплое беспечное существование, устраивала собрания и выносила резолюции, требующие установления очереди на житье под благосклонной эгидой колонки и на немедленное выселение нас, захвативших без соответствующего ордера общественную площадь. Мы были неумолимы и твердокаменны».
Имажинистов называли губителями Есенина, мол, эти взгляды, этот быт привели его к безвременной смерти. Но поэт Сергей Городецкий, неплохо знавший Сергея, считал иначе: «Имажинизм был для Есенина своеобразным университетом, который он сам себе строил. Он терпеть не мог, когда его называли пастушком, Лелем, когда делали из него исключительно крестьянского поэта. Отлично помню его бешенство, с которым он говорил мне в 1921 году о подобной трактовке его. Он хотел быть европейцем». И проводником в этот еще неведомый мир стал для Есенина "денди и циник" Анатолий Мариенгоф.
Многие считали, что влияет он на Есенина не лучшим образом. Так, в определенный момент они оба стали появляться на публике в цилиндрах. Ну, для денди это, пусть и некоторый перебор, но все-таки понятный, а народный поэт?
"Одевался Есенин элегантно, но странно: по-своему, но как-то не в свое", мягко выразился Шкловский. Общее же мнение было такое: "Есенину цилиндр - именно как корове седло". Между тем, объяснение этой внезапной экстравагантности было весьма прозаическое и причиною ее был вовсе не дендизм, а трудности советского быта — в магазинах многое не лежало в свободной продаже, а выдавалось исключительно по ордерам, которых у ветреных поэтов отродясь не было.
Вот эта история, рассказанная Мариенгофом:
«...На второй день в Петербурге пошел дождь. Мой пробор блестел, как крышка рояля. Есенинская золотая голова побурела, а кудри свисали жалкими писарскими запятыми. Он был огорчен до последней степени.
Бегали из магазина в магазин, умоляя продать нам «без ордера» шляпу.
В магазине, по счету десятом, краснощекий немец за кассой сказал:
– Без ордера могу отпустить вам только цилиндры.
Мы, невероятно обрадованные, благодарно жали немцу пухлую руку.
А через пять минут на Невском призрачные петербуржане вылупляли на нас глаза, «ирисники» гоготали вслед, а пораженный милиционер потребовал документы.
Вот правдивая история появления на свет легендарных и единственных в революции цилиндров, прославленных молвой и воспетых поэтами».