"Вопреки моим опасениям. Или, ожиданиям?
Она была спокойна. Как обычно бывает настроен человек.
У которого - "всё пучком". Или тот. Которому беспокоится больше не о чем. Хотя, "пучки" - здесь и не причём. У него просто ничего нет.
Козы поломали изгородь и ушли из загона. Печь многолетне дымила, а потом обрушилась. Крыша потекла, сгнила и просела. Тесто не поднялось, молоко скисло. Короче, куда ни кинь.
Так вот, она. Больше напоминала "куда ни кинь". Не знаю, почему я так решила. Наверное, "люди в шоколаде" имеют спокойствие другого рода. Пахнущее деньгами, властью и уверенностью.
Она пришла вовремя, как договаривались. Одета была нейтрально. Так одеваются миллионеры-толстовцы и менеджеры среднего звена. Возможно. Повторяю - только возможно. Приехала на машине. Но, из-за угла соседнего здания, она вышла своими ногами. И брелок с ключиками и наглой надписью - Audi - на пальчике не болтался.
Мы молча расселись за столиком уличного ресторанчика. В абсолютной тишине поизучали меню. Выбрали, ткнув пальцами в нужное. И, с чувством тяжко, но праведно проделанной работы уставились друг на друга.
"Ну, привет", - чуть хрипловато сказала она, - "чё звала? По делу или так?"
Я воздела очи, сморщила нос, пожала плечми: "Так. Просто."
И для потепления обстановки: "Соскучилась чёт."
Она хмыкнула, отвернулась в сторону улицы. И долго смотрела на прохожих, машины. Красочную и шумную жизнь, текущую рядом.
Гарсон принёс два бокала хорошего, марочного вина. Лёгкую закуску. Поинтересовался горячим. "Позже", - ответила она. И в первый раз - на этом месте - что-то колыхнулось у меня в зобу. Лёгким, почти незаметным, спазмом толкнуло и озадачило: "А, ведь я, наверное, ошибаюсь. И она не так проста. Как кажется... Или. Хочет казаться?"
Мы дружно подняли чаши винопитные. Пригубили. И почти хором отозвались: "Недурственно."
Переглянулись, прыснули. Оттаяли взглядами.
Мы когда-то. Были так долго и крепко знакомы. Что общие словечки и оценки - это была лишь малая толика. Из всего того, что имелось у нас общего.
Разговляться принялись охотно. Я с утра ничего не снедала. Она ела - как ест человек, обедающий в ресторане запросто. Хоть, каждый день. То ли денег много, то ли готовить лень. И снова - это вызвало какое-то недоумение, нестыковку, протест.
Разговор заклеился обще-темный. Обо всём и ни о чём одновременно. Шмотки, поездки, старые знакомые. Чуть о политике - чисто по-бабьи. Ещё меньше - о мужиках. И совсем голо - личное.
Она пресекала и спихивала любые мои попытки вывести трёп на откровенности. Грех сказать - я уж, даже и о своём поинтимничала. Типа - "всё-то у меня здорово... одно плохо - денег мало."
Сей пассаж она прослушала без интереса и свойственного вопросу злорадства. И не произнесла ни слова. Будто, деньги - материя для неё чуждая и дальняя. Рук не марающая.
Я заткнулась и продолжила обед с закрытым ртом.
Погожий сентябрьский день выдался ветреным. И шорох метущейся по тротуару осыпи городского мусора - сухая грязь, мелкие бумажки, ошметь недавно кошеной травы, палые листья. Шёл фоном к разговору. И бередил какие-то давние замшелые воспоминания. Что-то неприятное вертелось в лобной доле и грозило вспомниться.
На горячем, я взбодрила вербальное. Отчего-то захотелось поговорить о старом, вместе пережитом: "Помнишь, ездили на озёра? И Танька там клеила твоего Игоря. А, ты ей сунула кукиш под нос. Да, такой убедительный. Что она - автобусом, на заре, в дупель пьяная - в город рванула... Я ведь так и не знаю - что ты ей тогда сказала."
Она посмотрела на меня с интересом. За час общения единственно живая, касаемая меня эмоция, мелькнула у неё в глазах: "Ты правда хочешь это знать?"
"Конечно", - резво брякнула я, - "это ж какие аргументы надо было привести! Какие чувства обозначить! Открой секрет. А, то у меня тянут все и всё. Что стянуть в состоянии."
Она допила вино. Вытерла салфеткой губы. Неспешно достала из сумочки пудреницу и помаду. Выложила на стол Vertu. Туда же кинула ключи. С брелоком Bentley. Пошуровала ещё - в поисках чего-то важного. Вынула пакетик - 10 на 15. Вытряхнула из него фотку. Старую, истёртую. Но, ещё читабельную.
"Ну, ты и дура", - сгруживая достаток обратно в сумку, выдохнула она устало, с издёвкой - "ты ещё большая дура. Чем была прежде... И Танька - на твоём фоне - гений прозорливости."
Поднялась и, нависнув на до мной, заключила всю мою биографию: "Та, хоть сразу допёрла - моё трогать нельзя. Просто, нельзя. Без аффектаций, "аргументов и фактов"...
Тебе же. За всю жизнь так и не случилось одолеть элементарного. У некоторых людей. Не то, что отнимать. Поблазнить о чём-то их, собственном. Не рекомендуется. Табу...
А, ты. Шалава паскудная... Дружбы нашей не постеснялась...
Говорю ж, дура. Так мусором, промеж пальцев. Всю свою жизнь и спустила. Всё чьим-то интересовалась. Примеривала, пробовала, надкусывала - подойдёт ли... "
Она уже сошла со ступеней и, не глядя по сторонам, поспешила к стоянке. Я же. Тупо взирала на фотографию двадцатилетней давности - "я и Игорь, взасос... осень, улица, жухлые листья под ногами... давний, уж и не помню какой, городской праздник...""