{"draftJsState":{"blocks":[{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Он, конечно, вывез из России что-то важное, но не захотел поделиться этим ","type":"unstyled","key":"2h0ea"},{"data":{"image":{"id":"5b7e5834357c7100a9016db9"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:image","key":"3lrlr"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":342,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"Не знаю, как для любителей книжных новинок, отслеживающих их выход почти с профессиональной скрупулезностью, но для меня появление \"Дневника путешествия в Россию в 1867 году\" Льюиса Кэрролла — великого сказочника, которому мир обязан такими шедеврами, как \"Алиса в Стране чудес\" и \"Алиса в Зазеркалье\", — было подобно грому среди ясного неба.","type":"unstyled","key":"7hhkk"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":49,"offset":0,"style":"ITALIC"}],"text":"Текст: Василий Голованов, коллажи Олега Бородина","type":"unstyled","key":"5kdhn"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Признаюсь, образ Кэрролла так крепко был связан в моем сознании с викторианской Англией, что я просто не представлял себе этого скромного оксфордского священника, преподавателя математики и логики путешественником. Тем более по России! Как-то даже не верилось, что автор \"Безумного чаепития\" спокойно и рассудительно пил чай где-нибудь на Невском или на Тверской, тщательно выбирал для покупки иконы в Новом Иерусалиме и, не зная даже языка, спешил в театр в Нижнем Новгороде. Короче, мир перевернулся. Я перечитал сказки про Алису — втайне опасаясь, что метод абсурда, столь удачно примененный Кэрроллом для выворачивания мира наизнанку, будет использован им и в описании России. В России же всегда было что покритиковать и над чем поиронизировать человеку Запада. К разочарованию или к облегчению моему — \"Русский дневник\" Кэрролла оказался обычными, слегка скучноватыми, но зато полными симпатии ко всему увиденному путевыми заметками. Дневником, не претендующим на что-то большее. Так что же открылось гениальному англичанину? Что в России 150-летней давности показалось ему достойным внимания? Мы не можем ответить на этот вопрос до тех пор, пока для нас остается тайной сама личность Кэрролла.","type":"unstyled","key":"4v99m"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":42,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"ДОДЖСОН ИЗ ЧЕШИРА И КЭРРОЛЛ ИЗ КРАЙСТ-ЧЁРЧ","type":"unstyled","key":"n386"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Льюис Кэрролл — литературный псевдоним, взятый сыном бедного священника из графства Чешир Чарльзом Лютвиджем Доджсоном, который в компании еще десяти братьев и сестер провел детство и юность в провинции. Левша. Слегка заикающийся и очень застенчивый молодой человек. В конце концов фортуна улыбнулась ему, и в возрасте 18 лет благодаря своим выдающимся математическим способностям он попал в колледж Крайст-Чёрч — одно из самых престижных учебных заведений при Оксфордском университете. В этом университетском кругу он так и остался до конца жизни: получив степень бакалавра, выиграл конкурс на чтение лекций по математике и логике в том же Крайст-Чёрч. Согласно существующей в школе традиции он должен был принять священнический сан — и он сделал это, удовлетворившись должностью диакона, имевшего право читать проповеди, но не связанного работой в приходе. При этом он все еще остается Чарльзом Лютвиджем Доджсоном, ибо Льюис Кэрролл еще не родился. Да и, судя по тогдашней жизни Чарльза, было маловероятно, что он вообще появится.","type":"unstyled","key":"bh97g"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Возможно, вспышка гениальности в голове — или в сердце — Доджсона произошла благодаря случайному событию: в 1856 году в колледже появляется новый декан — Генри Лиддел, с которым приехала его жена и пятеро детей. Среди них — и 4-летняя Алиса Лиддел. Дальнейшее, в общем, известно: после знакомства с семейством Лиддел Алиса становится любимицей Доджсона. В наши дни из-за такой привязанности к маленькой девочке его непременно заподозрили бы в чем-то предосудительном, но, по счастью, Доджсон был настолько чист, он еще сам оставался ребенком, и такие подозрения к нему были неприменимы. Он просто любил детей. А дети любили его. Однажды, когда Алисе исполнилось 10 лет, Доджсон со своей маленькой подругой отправился на лодке вверх по реке. День был жаркий, они высадились на берег и сели в тени стога свежего сена. И вдруг увидели кролика. Вернее, они увидели говорящего кролика в жилетке, который пробежал мимо них, поглядывая на часы и озабоченно приговаривая: \"Ах, боже мой, боже мой! Я опаздываю!\" Говорящий кролик юркнул в свою норку, и Алиса, недолго думая, юркнула за ним, после чего и попала в Страну чудес. Доджсона просто взорвало: за несколько часов он, преподаватель математики и логики, рассказал своей маленькой подруге сказку столь невероятную, что та сама уговорила учителя ее записать...","type":"unstyled","key":"aervs"},{"data":{"image":{"id":"5b7e5867d83c5800ae7dd255"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:image","key":"dhnbc"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"В 1865 году книга вышла отдельным изданием. Критика абсолютно не приняла ее: \"...Мы полагаем, что любой ребенок будет скорее недоумевать, чем радоваться, прочитав эту неестественную и перегруженную всякими странностями сказку\", — писал влиятельный лондонский \"Атенеум\". Тем не менее первый тираж был быстро распродан. И второй тоже. У Кэрролла появились гонорары. Он стоял на пороге мировой славы, когда его друг по Крайст-Чёрч Генри Парри Лиддон — в ту пору уже влиятельный богослов, снискавший внимание епископа Оксфордского Уилберфорса, — пригласил его поехать с ним в Россию.","type":"unstyled","key":"cfs3p"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Впрочем, мы не закончили.","type":"unstyled","key":"259vv"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Гилберт Честертон в своих эссе о Кэрролле неоднократно употребляет слово \"каникулы\". \"Алиса...\" взорвалась в голове у Доджсона 4 июля, когда действительно стояла каникулярная пора. Но Честертон имеет в виду и нечто другое: \"каникулами\" была вся Викторианская эпоха. Именно в ней-то и могла родиться литература нонсенса. Кэрролл, писал Честертон, \"не только учил детей стоять на голове; он учил стоять на голове и ученых. А это для головы хорошая проверка. Когда викторианцам хотелось устроить себе каникулы, они их и устраивали, настоящие интеллектуальные каникулы. Они сумели создать мир, который — для меня по меньшей мере — до сих пор остается своеобразным прибежищем и тайными каникулами <...> То был нонсенс ради нонсенса. Если мы спросим, где нашли это волшебное зеркало, ответ будет таким: среди очень мягкой и удобной викторианской мебели; иными словами, это произошло потому, что, благодаря исторической случайности, Доджсон, Оксфорд и Англия в то время наслаждались благополучием и безопасностью\". Именно Честертон первым назвал \"Алису...\" \"сказкой для взрослых\" и даже \"сказкой для ученых\".","type":"unstyled","key":"duni1"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"И все-таки, кажется, глубже всего увидела суть проблемы Вирджиния Вулф, когда первому полному собранию сочинений Кэрролла 1939 года она предпослала такое предисловие: \"...мы обнаруживаем, что у достопочтенного Ч.-Л. Доджсона не было жизни. Он шел по земле таким легким шагом, что не оставил следов. Он до такой степени пассивно растворился в Оксфорде, что стал невидимкой. <...> Если у оксфордской профессуры XIX века была некая суть, то этой сутью был он. Он отличался такой добротой, что сестры его боготворили; такой чистотой и безупречностью, что его племяннику нечего о нем сказать...\" А в то же время у писателя Льюиса Кэрролла была своя, исполненная смысла жизнь, погруженная в память о детстве. \"Почему-то — мы так и не знаем почему, — продолжает Вулф, — детство его было словно отсечено ножом. Оно осталось в нем целиком, во всей полноте. Он так и не смог его рассеять. <...> Он скользил по миру взрослых, словно тень <...> Но, так как детство хранилось в нем целиком, он сумел сделать то, что больше никому не удалось, — он сумел вернуться в этот мир; сумел воссоздать его так, что и мы становимся детьми. <...> Вот почему обе книги об Алисе — книги не детские; это единственные книги, в которых мы становимся детьми...\". В этом и заключена магия Кэрролла.","type":"unstyled","key":"di3gl"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":16,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"ПОЧЕМУ В РОССИЮ?","type":"unstyled","key":"281pf"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"К слову сказать, отправляясь в Россию, Кэрролл все еще оставался достопочтенным Доджсоном: слава еще не настигла его, а вторая гениальная сказка, \"Алиса в Зазеркалье\" (1871), еще не была даже написана. Чарльз Доджсон только-только благодаря гонорарам и скромной зарплате начинал ощущать себя мало-мальски состоятельным человеком. Поэтому инициатором поездки в Россию был все же Генри Лиддон, избравший духовную карьеру. Это налагало на него определенные обязательства. Все дело в том, что 150 лет назад между православной и англиканской церквами шли довольно активные дебаты о возможном воссоединении. Да-да, не удивляйтесь. Время как будто потом показало бесплодность любых попыток подобного рода: чаще всего они натыкаются на банальный национализм, но и теперь еще идея о единстве всех христиан не изжила себя. А в 1867 году эпоха разочарований еще не наступила, напротив, все были исполнены надежд, и Лиддон помимо прочего вез в Россию письма епископа Оксфордского Уилберфорса митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету, крупнейшему русскому православному богослову XIX века. У Лиддона, таким образом, была миссия. Доджсон ехал вместе с ним компаньоном. Но мы напрасно будем искать в дневнике Кэрролла рассказы о захватывающих приключениях в России — они ехали не за этим. К тому же не следует забывать, что в Россию с Лиддоном ехал преподобный Чарльз Лютвидж Доджсон, а отнюдь не гениальный Кэрролл. Во всяком случае, не тот человек, которого можно заподозрить в парадоксальном взгляде на пространство. Зато теперь объяснимо, почему в каждом городе, где бы они ни оказались, друзья стремились обойти по возможности все церкви, поприсутствовать на службе, послушать церковное пение и пообщаться с особами духовного сана. В общем, они увидели то, что должны были увидеть в эпоху 1860-х — подъем, воодушевление в обществе, вызванное отменой крепостного права, бурно развивающуюся промышленность, железные дороги, ярмарки, кабаки, изобилие на рынках, своих соотечественников-англичан, спешащих начать в новой России собственное дело...","type":"unstyled","key":"avqke"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"ЗАЗЕРКАЛЬЕ","type":"unstyled","key":"4ni8t"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":10,"offset":835,"style":"BOLD"}],"text":"Россия всегда была для Европы неким зазеркальем: принимая участие в европейских делах, она в то же время более сосредотачивалась на своих внутренних проблемах. Будучи (особенно в столицах) страной, безусловно, европейской культуры, она в то же время восприняла в своем становлении так много Азии, что правильнее было бы назвать ее страной евразийской. Русский высший свет легко изъяснялся по-английски и по-французски, между тем вокруг столиц простиралась первозданная целина русского языка, о котором европейцы не имели ни малейшего представления. Русский язык казался очень трудным и столь сложным, что овладеть им считалось едва ли возможным. Недаром в поезде, где спутником компаньонов оказался Эндрю Мюр, один из соучредителей фирмы \"Мюр и Мерилиз\" (позднее построившей в Москве знаменитый универсальный магазин — нынешний ЦУМ. — Прим. авт.), он первым делом стал пугать друзей сложностями русского языка: \"Он чрезвычайно любезно <...> — пишет Кэрролл, — разъяснил нам, что следует посмотреть в Петербурге, как произносить русские слова и проч.; впрочем, он нас отнюдь не обнадежил, сказав, что среди местных жителей мало кто говорит на каком-либо языке, кроме русского. В качестве примера необычайно длинных слов, которыми отличается русский язык, он записал мне следующее слово: ЗАЩИЩАЮЩИХСЯ, которое, если записать его английскими буквами, будет выглядеть так: zashtsheeshtschayjushtsheekhsya; это устрашающее слово представляет собой родительный падеж множественного числа причастия и означает: \"тех, кто себя защищает\".","type":"unstyled","key":"7vogm"},{"data":{"image":{"id":"5b7e587e1599c700aa960c97"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:image","key":"folsh"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":" ","type":"unstyled","key":"2blmd"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Плюс огромные российские пространства! Если в первый день путешествия друзья успели проделать путь от Дувра (Англия) до Кале (Франция) и Брюсселя (Бельгия), то путь их от прусской границы в Петербург занял 28,5 часа. 28,5 часа почти полной пустоты! Было от чего прийти в трепет! Лишь на одной станции, \"где поезд остановился для обеда, мы увидели мужчину, играющего на гитаре с дудочками, прикрепленными сверху, и колокольчиками еще где-то — он умудрялся играть на всех этих инструментах в тон и в лад; станция запомнилась мне еще и потому, что там мы впервые попробовали местный суп под названием ЩI (произносится shtshee), очень недурной, хотя в нем чувствовалась какая-то кислота, возможно, необходимая для русского вкуса...\".","type":"unstyled","key":"4l3n9"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Поразительным показался друзьям и сам Петербург: \"Времени до обеда едва хватило на небольшую прогулку, но все нас поразило новизной и необычностью. Чрезвычайная ширина улиц (даже второстепенные шире любой в Лондоне), крошечные дрожки, шмыгающие вокруг, явно не заботясь о безопасности прохожих <...>, огромные пестрые вывески над лавками, гигантские церкви с усыпанными золотыми звездами синими куполами, и диковинный говор местного люда — все приводило нас в изумление <...> [Город] настолько непохож на все, что мне доводилось видеть, что, кажется, я мог бы много дней подряд просто бродить по нему; <...> Невский с многочисленными прекрасными зданиями мы прошли весь <...> это, верно, одна из самых прекрасных улиц в мире; она оканчивается самой большой (вероятно) площадью в мире, площадью Адмиралтейства; в ней не менее мили длины, причем Адмиралтейство занимает одну из ее сторон почти целиком.","type":"unstyled","key":"59jb3"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Возле Адмиралтейства стоит прекрасная конная статуя Петра Великого. Пьедесталом ей служит необработанная гранитная глыба, подобная настоящей скале...\"","type":"unstyled","key":"6a4sd"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"\"Долго гуляли по городу; прошли, вероятно, в целом миль 15 или 16 — расстояния здесь огромные: кажется, будто идешь по городу великанов...\".","type":"unstyled","key":"1u63a"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Москва, куда путешественники отбыли после недельного пребывания в Петербурге, кажется более соразмерной и уже не вызывает столь бурных чувств. В Москве все спокойнее. На следующее же по прибытии утро Лиддон и Кэрролл отправились на поиски англиканского священника мистера Пенни. Тот оказался добрейшим человеком, они скоро сдружились, что ни день — ужинали у него. Мистер Пенни сослужил им добрую службу, познакомив с епископом Леонидом — викарием митрополита Филарета, встречи с которым они искали. В свободное время друзья изучали город. Наиболее яркие впечатления: \"Мы начали с храма Василия Блаженного, который внутри так же причудлив (почти фантастичен), как снаружи <...> Потом мы отправились в Оружейную палату, где осматривали троны, короны и драгоценности до тех пор, пока в глазах у нас не зарябило от них, как от ежевики. Некоторые троны и проч. были буквально усыпаны жемчугом, как каплями дождя.","type":"unstyled","key":"67hq4"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Затем нам показали такой дворец, после которого все другие дворцы должны казаться тесными и неказистыми. Я измерил шагами один из приемных покоев — в нем оказалось 80 ярдов в длину и не менее 25 или, пожалуй, 30 в ширину. <...> [Залы] все высокие, изысканно убранные, от паркета из атласного дерева и прочих пород до расписных потолков, всюду позолота — в жилых комнатах стены, обтянутые шелком или атласом вместо обоев — и все обставлено и убрано так, словно богатство их владельцев не имеет границ...\"","type":"unstyled","key":"bbd7d"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Затем была поездка в Троице-Сергиеву лавру и встреча с митрополитом Филаретом, во время которой тому и были переданы письма епископа Оксфордского. Сам Филарет произвел на друзей очень сильное впечатление. Лиддон записал в своем дневнике: \"Филарет имеет около 7000 фунтов в год, из которых он раздает все, оставляя себе лишь 200. Его жизнь явно следует незнакомому нам строгому и величественному образцу — в Англии он, вероятно, был бы невозможен, но здесь оказывает безграничное влияние на людей\". Кэрролла же больше поразили отшельники, жившие при лавре в особых подземных кельях. И Лиддону, и Кэрроллу, \"достопочтенным\" людям западного мира, любая аскеза казалась чрезмерной.","type":"unstyled","key":"1ik91"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Ну, и, наконец, обед в русском ресторане: \"...Мы пообедали в \"Московском трактире\" <...> Суп был прозрачный с мелко нарезанными овощами и куриными ножками, а \"pirashkee\" к нему маленькие, с начинкой в основном из крутых яиц. \"Parasainok\" — это кусок холодной свинины под соусом, приготовленным, очевидно, из протертого хрена со сметаной. \"Asetrina\" — это еще одно холодное блюдо с гарниром из крабов, маслин, каперсов и под каким-то густым соусом. \"Kotletee\" были, по-моему, телячьи. \"Marojenoi\" означает различные виды удивительно вкусного мороженого: одно — лимонное, другое — из черной смородины, каких я раньше никогда не пробовал. Крымское вино также оказалось очень приятным, да и вообще весь обед (разве что за исключением стряпни из осетрины) был чрезвычайно хорош...\"","type":"unstyled","key":"f26v"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":21,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"ИНДУСТРИЯ РАЗВЛЕЧЕНИЙ","type":"unstyled","key":"ffh15"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Поскольку индустрии развлечений в 1867 году в России еще не существовало, за исключением, быть может, ярмарочных каруселей и цирков, друзья вынуждены были развлекаться на свой вкус. Так как ни Третьяковской галереи, ни других каких-либо музеев, исключая Грановитую палату, в Москве тоже еще не было, почти каждый день Лиддона и Кэрролла начинался с посещения какой-нибудь церкви. Скажем, Симонова монастыря, разрушенного в 1930-е годы: \"Церкви расписаны чудесными фресками, одна из которых представляет любопытное, почти гротескное изображение пылинки в луче света; нас угостили черным хлебом, который едят монахи, несомненно, съедобным, но не аппетитным...\" В Симоновом же монастыре слушали \"очень длинную, но очень красивую службу\". Затем — прогулка по Москве. \"Мистер Пенни любезно прошел с нами по Двору (или Базару) и показал нам, где лучше всего купить иконы и проч.\". На другой день посетили Петровский путевой дворец.","type":"unstyled","key":"7cmov"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"За неделю пребывания в Петербурге Лиддон и Кэрролл при содействии друзей успели посетить Исаакиевский собор, Гостиный двор, Петропавловскую крепость, Эрмитаж и Петергоф. За две недели, что они провели в Москве, они дважды побывали у Троицы, съездили в Новый Иерусалим и в Нижний Новгород. Человек XIX века еще не знал виртуальной реальности и поэтому действовал в реальности как таковой, решительно и не боясь излишних энергозатрат. Впечатления окупали их.","type":"unstyled","key":"ajon2"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"В Нижнем, куда друзья отправились на знаменитую ярмарку, Кэрролл был особенно поражен неожиданной встречей с Востоком. Сам он описывает это так: \"...все сюрпризы этого дня затмило наше приключение на закате: мы вышли к Татарской мечети (единственной в Нижнем) в тот самый миг, когда один из служителей появился на крыше, чтобы произнести... призыв к молитве. <...> мне в жизни не доводилось слышать ничего подобного. Начало каждого предложения произносилось монотонной скороговоркой, а по мере приближения к концу голос служителя поднимался все выше, пока не заканчивался долгим пронзительным воплем, который так заунывно звучал в тишине, что сердце холодело; ночью его можно было бы принять за крик феи-плакальщицы, пророчащей беду\".","type":"unstyled","key":"3cjma"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Вечером Кэрролл отправляется в Нижегородский театр, который так понравился ему, что впоследствии он даже предпочел его московскому Малому: \"Больше всего мне понравилась первая пьеса, бурлеск \"Аладдин и волшебная лампа\" — играли превосходно, а также очень прилично пели и танцевали; я никогда не видел актеров, которые бы так внимательно следили за действиями своих партнеров и так мало смотрели в зал...\" Кэрролл был завзятый театрал, так что успел ознакомиться с театральным репертуаром Нижнего, Москвы, Петербурга и западноевропейских городов, вплоть до Парижа. Это была важная часть его \"индустрии развлечений\".","type":"unstyled","key":"7m233"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":21,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"ИСПЫТАНИЕ РЕАЛЬНОСТЬЮ","type":"unstyled","key":"7ivav"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"В общем, путешествие Лиддона и Кэрролла шло по накатанным рельсам, пока однажды при поездке в Ново-Иерусалимский монастырь не случился сбой: \"...Мы полагали, что с легкостью уложимся в один день, но это оказалось заблуждением. Часов до 10 мы ехали поездом. Затем наняли \"тарантас\" (такой вид приобрела бы четырехместная коляска, если бы ее удлинить чуть ли не вдвое, а пружины вынуть) и тряслись на нем миль 14 по чудовищной дороге, хуже которой я в жизни не видывал. <...> Хотя в тарантас были впряжены три лошади, нам потребовалось почти 3 часа, чтобы преодолеть это расстояние...\" В общем, Кэрролл столкнулся с типичной, но непривычной европейцу реальностью России: плохими дорогами. Уехать в тот же день было нельзя: лошади выбились из сил, и хозяин постоялого двора, где остановились путешественники, сказал, что ехать можно будет только на рассвете. Но Бог милостив. Он послал друзьям монаха, свободно владевшего французским языком, и они весь день осматривали исполинский комплекс Ново-Иерусалимского монастыря. Вечером монах пригласил их к себе: \"...вместо кельи с черепом, костями и проч. мы увидели уютную гостиную, в которой пили чай 2 дамы, мать и дочь, и джентльмен, который, как я полагаю, был отцом семейства. Старшая из дам очень неплохо говорила по-французски, а младшая — чрезвычайно хорошо по-английски. От нее мы узнали, что она преподает французский язык в одной из московских \"гимназий\"; она была явно хорошо образованна и умна\". Однако на ночь Лиддону и Кэрроллу предстояло вернуться на постоялый двор, где ни одна душа не знала ни полслова на каком-нибудь \"цивилизованном\" языке. Но чудо! За время, что они отсутствовали, появился постоялец, говорящий по-французски. Они вступают в разговор и засиживаются до полуночи. К ним в комнату то и дело вбегает хозяин и, хохоча, пожимает им руки, заверяя в своей преданности. Бедняга повредился умом, потеряв миллионное состояние...","type":"unstyled","key":"79k5h"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"В три — подъем. В четыре — выезд. Кэрролл продержался молодцом. \"...В 4 мы отбыли и еще часа 3 тряслись по ухабам — утешило нас только зрелище дивного восхода и звон бубенцов двуколки, которая ехала за нами по пятам...\" Приехав в Москву, наведываются к мистеру Пенни и в тот же день (несмотря на три часа сна) отправляются осматривать Московский воспитательный дом; там держали детей-сирот, но так как большинство старших детей находились в этот момент в деревне, \"мы не увидели практически ничего, кроме множества длинных и узких дортуаров, уставленных кроватями, нянек да бесчисленных младенцев. Все малыши были чистенькими, ухоженными и веселыми...\". Вечером друзья еще \"поехали ненадолго в Петровский парк, где послушали военный оркестр\". Обращает на себя внимание то, как мало способны были спать люди того времени. Они не просто рано ложатся и рано встают — они способны лечь в 12 вечера, встать в 3 утра и при этом провести весь следующий день вполне полноценно. У них нервы были крепче. Жизнь здоровее и спокойней. Поэтому и с нервами проблем не было.","type":"unstyled","key":"eevnu"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"18 августа: последняя ночь в Москве — \"домой мы пошли через Кремль и в последний раз любовались анфиладой этих зданий в самое, возможно, прекрасное для них время — в чистом холодном свете луны стены и башни ярко белели, а на позолоченные купола лунный свет бросал блики, которые не сравнить с солнечными...\".","type":"unstyled","key":"addi2"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Снова Петербург, откуда им предстоит тронуться в обратный путь в Европу. Кронштадт. Александро-Невская лавра: \"...это было одно из самых прекрасных православных богослужений, которое мне удалось услышать. <...> Один распев, в особенности многократно повторяемый во время службы <...>, был так прекрасен, что я охотно слушал бы его еще и еще...\"","type":"unstyled","key":"2poi0"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Странно, что, выезжая из России в Пруссию, Кэрролл все-таки испускает вздох облегчения: \"...Приятно было наблюдать, как по мере приближения к Пруссии земли становились все более обитаемыми и возделанными — грубого и сурового русского солдата сменил более мягкий и сообразительный пруссак — даже крестьяне, казалось, менялись к лучшему, в них чувствовалось больше индивидуальности и независимости; русский крестьянин с его мягким, тонким, часто благородным лицом всегда, как мне кажется, более походит на покорное животное, чем на человека, способного и готового себя защитить\".","type":"unstyled","key":"cvd6l"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"После этой поездки Льюис Кэрролл никогда больше не покидал Англии. В его дальнейшем творчестве тема России отсутствует. Поскольку дневники путешествия по России и не предполагались к публикации, они не были ни откровением, ни манифестом. Впервые тиражом 66 экземпляров они были изданы американским коллекционером Морисом Л. Пэрришем только в 1928 году. С тех пор было предпринято еще несколько изданий, но все они грешили ошибками, особенно в написании русских слов. Лишь в 1999 году исследователь Эдвард Вейклинг, подготовивший предпринятое английским Обществом Льюиса Кэрролла полное издание дневников писателя, опубликовал тщательно выверенный текст \"Русского дневника\".","type":"unstyled","key":"ce32f"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Он действительно стоит на отшибе творчества писателя. Бесконечное \"зазеркалье\" России не втискивалось в строго логическую, шахматную схему \"Зазеркалья\" Алисы. Лишь одна фраза поражает нас странным созвучием: помните? \"Нам показали такой дворец, после которого все другие дворцы должны казаться тесными и неказистыми\". Ей эхом отзывается в \"Зазеркалье\" Черная королева: \"Видала я такие холмы, рядом с которым этот — просто равнина!\" Честертон въедливо замечает: на одной этой фразе \"можно было бы построить с десяток лекций против ереси о простейшей Относительности\". \"Игры ума\", которым предавался Кэрролл, в действительности значили для него неизмеримо больше, чем Россия.","type":"unstyled","key":"506h"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Он, конечно, вывез из России что-то важное, но не захотел поделиться этим. Может быть, потому, что этого было мало. Очень мало. Любви. Малым не делятся... Он оставил это для себя:","type":"unstyled","key":"a04a7"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"\"...Вечером гуляли по набережной и любовались Николаевским мостом на закате...\"","type":"unstyled","key":"e40lq"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"marker","key":"Y5TdYjjJRHYYfmpp6jBy"}],"entityMap":{}},"mentions":[]}