Развязать ремень на обуви: нагнуться и сделать нехитрую, но весьма смирительную работу, предназначенную для низшей челяди - это сказал о себе Иоанн Креститель, когда узнал Христа. О таком смирении великих можно поговорить, оттолкнувшись от этого завязывания и развязывания ремней на обуви того, кто выше тебя.
Он-то Идущий за мною, но Который стал впереди меня. Я недостоин развязать ремень у обуви Его.
Есть много трепетных обрядов, которых мы лишены из-за нашего климата. Например, запыленные ноги путника нужно омыть - этим занимались рабы: гостю снимали обувь, и где-то в прихожей он оставался с пыльными ногами, потому что носков не носили. Ему омывали ноги - это было жестом гостеприимства, и это была низшая работа человека, который работает в этом доме.
Христос на Тайной Вечере совершил, как мы говорим, дело крайнего уничижения, крайнего смирения - омыл ноги Своим ученикам, говоря: «и вы также делайте друг другу».
У них это естественный обычай, но мы не ходим босиком, мы не моем ноги друг другу. В наших широтах босиком не ходят, только иногда где-то по лугу пробежаться, а так вообще-то нет. Но мы можем друг другу обувь снимать – например: «сядьте, я помогу вам надеть или снять обувь».
Если подумать о том, готовы ли мы на такое простое, но требующее благородства и смирения дело - то можем обличить себя и уличить себя в крайней гордыне: «сам обуешься». Самый максимум нашего смирения, которое мы можем проявить в данном вопросе - это дать человеку сапожную ложку, чтобы он сам помог себе надеть туфлю или калошу.
Нагнуться самому – нет уж, извините! Это что ещё такое, в 21 веке живем - вам лекцию прочитают про высокое человеческое достоинство.
Вместе с тем, человек которого Христос назвал «большим рожденных всех женами» - Иоанн Креститель, сын Захарии, говорил: «Тот, Который стоит между нами, Которого вы не знаете, Которого я узнал - Он идет за мной, но будет передо мной, Он больше меня - я недостоин нагнуться и развязать ремень на сапогах Его». Здесь нет никакой поэзии, никакой метафоры, никакого преувеличения - здесь есть истинное смиренное осознание того, кто это и кто я.
При этом, Иоанн, если вы помните, он вообще никого не жалел, если нужно было - он говорил правду в глаза тем, от которых отворачивались со страхом. Он говорил обличительные и жесткие правдивые вещи всем - от мала до велика: и воинам, носящим меч на бедре, и первосвященникам или священникам, одетых в шелк и украшения. Он никого не боялся, и он чувствовал в себя эту львиную силу, когда я могу рычать, а вы должны бояться. Он был пророком и сыном пророка, и богонаполненным человеком. Но здесь он говорит: я не могу даже нагнуться, даже такое расстояние между нами мне недоступно.
Я не зову вас снимать калоши с гостей или нагибаться и завязывать кому-то шнурки. Но надо быть готовым послужить. Если мы не служим никому и никогда, то виной тому гордыня и завышенная самооценка, что есть несомненный грех и наша общая беда. Об этом стоит подумать.
