Зинаида | У каждого своя правда

Надя в третий раз передвинула салатницу с оливье ближе к центру стола и отступила на шаг, проверяя, ровно ли стоят тарелки. В квартире Валентины Петровны пахло запечённой курицей с чесноком, свежими огурцами и ещё чем-то неуловимым, что Надя запомнила с самого первого визита сюда четыре года назад. Лаванда из бельевого шкафа, старые книги и мятные леденцы, которые свекровь держала в хрустальной вазочке на серванте. За стеной гудели голоса. Гости собирались к шести, и Валентина Петровна, именинница,...

Семнадцать. Нина Фёдоровна написала число цифрами, а потом ещё раз прописью, в скобках, как пишут в договорах купли-продажи. «17 (семнадцать) стеклянных банок объёмом 0,7 литра с солёными огурцами домашнего приготовления». Татьяна перечитала строчку три раза. Потом подняла глаза на шапку документа. Мировой судья судебного участка номер четыре. Исковое заявление о возмещении ущерба. Истец Корнева Нина Фёдоровна. Ответчик Корнева Татьяна Сергеевна. Цена иска девять тысяч триста пятьдесят рублей. Повестка лежала на кухонном столе рядом с недопитым чаем...

– Рыжий, – сказала свекровь, не наклоняясь к кроватке. – У нас в роду рыжих не было. Я тебе прямо скажу, Тая: без ДНК внука не признаю. Она стояла посреди нашей комнаты в уличных сапогах, в расстёгнутом пальто, с пакетом яблок в руке. Валентина Егоровна, пятьдесят девять лет, всю жизнь медсестрой в детской поликлинике. Это она назначила: первые девять дней к новорождённому никого, инфекции. На выписку она не пришла, была на смене, нас забирали Глеб с Анатолием Ивановичем, и Тимоша ехал домой в шапке и в конверте...

– Мама голодная, быстро иди готовь! – рявкнул Геннадий с дивана, не поворачивая головы от телевизора. Вера стояла в прихожей в куртке, с сумкой на плече, и ещё не успела снять сапоги. Смена в клинике кончилась поздно, автобус она ждала полчаса на ветру. – А ты у неё для красоты вырос? – спросила она. – Фартук надел и пошёл к плите. Сняла с крючка у холодильника фартук в мелкий горох и бросила мужу на колени. Фартук сполз на пол. – Ты чего, а? – Геннадий всё-таки повернулся. – Мать же. Целый день не ела...

– Наследство делить будем по-честному, – сказала золовка и постучала ногтями по кухонному столу. – Мы же не чужие, правда? Стол был не её и не мой. Стол был свёкра. На нём ещё лежала клеёнка в жёлтый горошек, которую Павел Егорович протирал после каждого чая, и стояла миска кота Барсика. Самого Барсика Лариса в первый же день заперла на балконе: «Линяет». Свёкра не стало в самом начале года, и это всё, что я могу об этом сказать спокойно. А в конце февраля Лариса собрала нас в его квартире на то, что сама назвала семейным советом...