Запах Книг

Про Николая Цискаридзе говорят так, будто он не человек, а явление. Явление не обязано быть удобным, вежливым или понятным. Его либо изучают, либо боятся, либо пытаются разоблачить. Иногда — всё сразу. Я заметил одну странность: чем громче вокруг него разговоры о детях, семье, «нормальной жизни», тем спокойнее он сам. Будто этот вопрос решён давно и бесповоротно, как приговор, который не обжалуют. — У меня не будет детей, — сказал он однажды. И в зале стало тихо. Не потому что было страшно, а потому что редко слышишь такую честность...

Есть дома, где дети не играют в куклы. Там играют в молчание. В таких домах взрослеют не постепенно, а рывком, как будто кто-то дёргает за шнур. Про Валю Исаеву я впервые услышал давно. Тогда она была ребёнком — настолько маленьким, что микрофон в студии был выше её плеч. Она сидела на краешке стула и держала руки на коленях, как держат их ученики перед директором. — Ты понимаешь, что происходит? — спросили её взрослые. — Понимаю, — сказала она. Она всегда так отвечала. Коротко. Без лишних слов...

«Спят усталые игрушки…» — сказала пластинка, и в комнате вдруг стало тесно от воспоминаний. Я включил проигрыватель не ради ностальгии. Я просто хотел тишины. Такой, которая не пугает. Такой, в которой не задают вопросов. Голос появился сразу — без вступлений, без пафоса. Он не входил, а словно всегда был здесь. Как старый шкаф в коммунальной комнате: его не замечают, пока он стоит, но сразу чувствуют пустоту, когда его убирают. — Кто это поёт? — спросил я вслух, хотя был один. Проигрыватель не ответил...

«Я — великая русская балерина», — сказала она так, будто закрывала дверь в собственную боль. Я услышал эту фразу уже в фойе, когда охранник, поправляя галстук, пересказывал кому-то телефонный разговор. Фраза повисла в воздухе, как хрустальная люстра: красиво, тяжело и опасно — если сорвётся, разобьёт всё вокруг. В театре на Цветном бульваре пахло не только духами и цветами. Пахло тревогой. Так пахнет сцена перед большим спектаклем, когда актёры уже на местах, зрители ещё улыбаются, но внутри здания идёт невидимая репетиция судьбы...

В театре опасно не только опаздывать. В театре ещё опаснее торопиться. Особенно с решениями. Там каждое движение отзывается эхом в коридорах, гримёрках и буфетах. Даже если формально это всего лишь приказ, бумажка с подписью и дата в календаре. Я узнал о назначении случайно — как обычно узнают о самых важных вещах: между глотком чая и скрипом радиоприёмника. — Назначен исполняющий обязанности ректора… — пробормотал диктор голосом человека, которому всё равно, кто сегодня станет главным героем трагедии...