Запах Книг

Мы сидели в том самом кафе, где официанты всегда говорят вполголоса, словно боятся спугнуть чужие признания. Столы стояли слишком близко, и казалось, что каждый разговор тут автоматически становится общим. Виктория держала чашку двумя руками, как будто грелась, хотя в помещении было жарко. Она говорила долго, сбивчиво, иногда останавливалась, будто проверяла, не сказала ли лишнего, а потом продолжала, уже не оглядываясь. — Мы решили объединиться, — сказала она и посмотрела не на меня, а куда-то в сторону витрины, где отражались люди, которые нас не знали...

Я пришёл в хоспис днём, когда снег снаружи был серым и рыхлым, как несвежее оправдание, а внутри всё неожиданно оказалось белым, аккуратным и тихим. Не больнично тихим, не стерильным. Тут тишина была живая, с паузами, будто кто-то всё время собирался что-то сказать, но в последний момент передумывал. На входе меня попросили надеть бахилы. Я надел. Они зашуршали так громко, что мне стало неловко, будто я нарушил чьё-то последнее молчание. Вы извините, сказали мне, у нас тут не принято громко. Я понял, сказал я...

В вагон я зашел нервно. Не потому что опаздывал или боялся контролёра. Просто в этом городе любое движение сопровождается ощущением, что сейчас тебя попросят объясниться. Я остановился в проходе, не сразу выбрав место, и поймал себя на том, что разглядываю людей, будто они свидетели по моему делу. В Москве все немного свидетели. Поезд тронулся с ленивым рывком. За окном поплыли гаражи, облупленные стены, рекламные щиты с лицами людей, которые никогда не ездят в этом вагоне. Я сел у окна. Стекло дрогнуло, и в отражении появилось мое лицо — усталое, настороженное, будто я уже что-то нарушил...

Я зашел в вагон и занервничал. Не потому что боялся. А потому что все было слишком аккуратно. Когда в общественном транспорте аккуратно, мозг начинает искать подвох. Липкую жвачку под сиденьем, надпись маркером, человека с пустым взглядом. Ничего этого не было. Пол блестел. Стены не просили о пощаде. Люди сидели так, будто ехали не на работу, а на прием к врачу, где заранее известно, что все анализы хорошие. Вагон тронулся мягко, почти вежливо. Как официант, который уже понял, что ты будешь заказывать, и не торопит...

В тот день Москва была похожа на старую открытку, которую долго держали между счетами за коммуналку и забытыми письмами, а потом вдруг нашли и удивились, что бумага пожелтела, а жизнь на ней всё ещё шевелится. Снег лежал аккуратно, почти интеллигентно, будто его рассыпали по инструкции. Прохожие двигались медленно, с выражением лиц людей, которые вышли из дома не по своей воле, а по настоянию календаря. Дом Пашкова возвышался над всем этим, как пожилой интеллигент, переживший три режима, пять мод и бесконечное количество чужих мнений...