Провинциальная хроника|Рассказы

У каждого человека есть свой невидимый ритм, своя тихая служба. У Ильи Петровича, нашего хранителя, она выпадает на воскресенье, десять утра, и связана с заброшенным садом и одним полудиким существом. В воскресенье музей открывается на час позже. Петрович, всегда первый на пороге в будни, в этот день появляется последним, около десяти, с чуть задумчивым видом и едва уловимым запахом полыни и старой листвы на рабочей куртке. И только я знаю куда, а главное — к кому он ходит перед работой. Этот ритуал начался лет пять назад, если не больше...

Вьюга накрыла мир белым саваном. И в эту непогоду в музей ворвался замёрзший ветерок в виде школьницы с красным от холода носом. А ушла от нас девочка, подарив музею целый сад. Она сидела на лавке в тамбуре, мелко дрожа, как озябший воробышек. «Автобус задерживается, можно погреться?» — спросила она, и я увела её в кабинет, где уже кипел электрический чайник. А потом она увидела гербарий, и её глаза ожили: «А у моей бабушки были такие же! Только у неё они разговаривали!» Была одна из тех февральских метелей, что не идут, а стоят стеной — белой, густой, непрерывной...

Имя, произнесённое вслух, оказалось холоднее металла запонки. «Лавров. Он уже здесь». И за этим именем потянулась тень старой вражды, которая, казалось, умерла вместе с прошлым веком. Но коллекционерские страсти бессмертны. Я показала фотографию Сергею Михайловичу Михееву, нашему «дачнику» и потомку основателя, в надежде на спокойную экспертизу. Вместо этого увидела, как кровь отливает от его лица. Он отодвинул чашку, чтобы не уронить. «Боже правый. Лавров. Я думал, он в Европе. Значит, слухи верны...

История со взломом считалась законченной. Пока Петрович, в своём ежевечернем обходе, не наткнулся на блестящий осколок прошлого у забора. Не наша история, чужая. Но молчаливый свидетель всегда опаснее шумного вора. Петрович после инцидента с Михеевым стал обходить периметр с удвоенной тщательностью. Не из-за страха, а из принципа: «Место должно помнить, что за ним смотрят». И в тот вечер земля у старой чугунной решётки, в крапиве, отозвалась тусклым, холодным блеском. Он нашёл её на закате. Я была в кабинете, делала отчёты, когда дверь приоткрылась без стука...

Он вошёл в музей, узнав, что мы её нашли, с лицом мальчика, ожидающего приговора. «Она не хочет общаться?» — спросил он. Я протянула ему конверт. «Она написала вам. Сама». Иногда настоящее чувство — не в том, чтобы вернуть всё, как было. А в том, чтобы аккуратно прикоснуться к прошлому, увидеть, что оно живо, и с благодарностью отпустить. Такую встречу организовал для них наш музей. Встречу не двух взрослых людей, а двух двенадцатилетних детей, которые наконец смогли попрощаться. Я боялась этого звонка...