Философия ВЕКа. Владимир Евгеньевич Климентьев

Когда у современного человека внезапно заканчиваются деньги, смысл жизни или горячая вода, он поступает исключительно логично. Он гуглит чек-лист или ищет видосики с чьим-то нудным опытом. Мы свято верим, что мироздание — это просто большой, хотя местами слегка запутанный шкаф из ИКЕА. И если где-то вдруг из форточки сквозит  экзистенциальным ужасом, значит, мы просто пропустили страницу, где нарисован радостный человечек с шестигранником. Нужно лишь найти эту страницу. Я как-то пытался поменять унитаз по видеоуроку от успешного сантехника. Сантехник был прекрасен. У него блестело всё и даже гаечный ключ, а трубы пахли, я так подозреваю, лавандой. В моей же реальности вода была ржавой, пахла, если и лавандой, то явно росшей в районе с опасной экологией, а вместо аккуратной арматуры в руках был кусок болтающейся пластмассовой советской эпохи. В этот момент ты понимаешь, что готовые схемы тебе не помогут. И пытаться приложить чужой успешный кейс к своему личному, теплому, пульсирующему, немного ржавому кризису — всё равно что тушить пожар прошлогодним снегом. В эпоху нелинейного хаоса старые карты не работают, а новые устаревают еще в типографии. Когда старые схемы горят, вам не нужна новая инструкция. Вам нужен навык, размазывая грязными руками пот по лбу, изобретать гидродинамику заново. Наш рассудок в такие моменты бегает и возмущается, что реальность отказывается совпадать с чертежом. А подлинный разум тяжело вздыхает, берет синюю изоленту, швабру и, вспоминая чью-то маму, собирает из них новую вселенную. Проблема в том, что способность мыслить так не выдают в роддоме. От природы мы умеем только громко паниковать. Умение изобретать метод на ходу тренируется искусственно. Например, чтением толстых, неудобных книг. Философия — это не сборник красивых цитат для застолья. Это тренажерный зал с очень тяжелыми гирями. Кант, например, долго и нудно доказывает, что никакой катастрофы на самом деле нет. Есть лишь наше представление. И пока мы не поймем, как устроены наши собственные очки, мы так и будем биться лбом о стену, пытаясь починить иллюзию. Шелер учит стоять в луже и не суетиться. Он называет это «дистанцированием от наличного бытия». На практике это умение не орать на кота, когда всё пропало, а сохранить паузу между катастрофой и своей реакцией на нее.  А Сартр просто курит в углу и ласково сообщает, что ЖЭК не приедет. Никогда. Ты обречен быть свободным, дружище. Бери швабру. 14 апреля мы запускаем новый сезон Философского клуба. Тема — «Что есть человек?». Будем читать оригинальные тексты. Это трудно, но это единственный способ отрастить ту самую мышцу, которая позволяет губам расширяться в улыбке, когда мир вокруг летит в тартарары. Присоединиться к клубу (старт 14 апреля) и занять место (осталось 2).

Утро трезвости. Сегодня на философском клубе мы читали про дружбу в письме Сенеки к Луцилию. За два часа прошли всего три абзаца. Немного. Мы привычно считаем друзьями тех, с кем весело, с кем можно посмеяться над мемом, кто лайкнет сторис и составит компанию в баре в пятницу вечером, — и, пока никто не мешает этой иллюзии, нам кажется, что этого достаточно. Сенека смотрит на это и говорит: "Это кто угодно, но не друзья". Цитата: "Долго думай, стоит ли становиться другом тому или этому, но решившись, принимай друга всей душой и говори с ним так же смело, как с собою самим <...> в его присутствии я все равно что наедине с собой". Настоящая дружба — это не способ провести досуг, не фон для развлечений, а экстремальная степень честности, в которой уже нечем прикрыться и некуда спрятаться. Хочется сказать: я могу прийти к тебе, мой друг, не героем, не успешным профессионалом, не "хорошим парнем", которого я показываю людям, а тем, кем я бываю еще: растерянным, слабым, злым, завистливым, испуганным — тем, кем я бываю в три часа ночи, когда лежу, уставившись в потолок, и никто меня не видит. Никто — кроме меня самого. И, может быть, тебя, друг мой. Я могу вывалить перед тобой всё содержимое своей головы — и самое светлое, от которого хочется жить, и самое гнилое, от которого стыдно жить дальше. И при этом я знаю — ты не убежишь. Ты примешь. Или дружбы нет. Вспоминается Аристотель, которого мы читали в клубе прошлым месяцем. Есть три вида дружбы: для пользы от человека, для удовольствия от него и для него самого (включающее и пользу и удовольствие, но не как главное). Получается, что если открыться как есть, стать душевно голым, то отвернется как раз тот, кто со мной ради пользы или удовольствия. А настоящий, тот кто ради меня самого, тот не отвернется. Мы в клубе, естественно, провели ревизию, а есть ли такие друзья у каждого из нас. И, если быть до конца честными, у большинства таких людей попросту нет, как бы это ни было горько. Мы ходим в защитных масках — даже перед теми, кого сами называем "близкими", — потому что до дрожи боимся: стоит показать себя неприглядным, и нас отвергнут. И мы правы! Мы боимся, т.к. вот таких нас — просто выкинут за ненадобностью. Ай-ай-ай, ой-ой-ой! Но Сенека тут прищуривает глаз, глядя на нас. Вместо того чтобы продолжать ныть и спрашивать, где же найти "настоящих друзей", нужно задать себе один-единственный неприятный вопрос: а я сам — могу быть таким другом? а со мной кто-то может быть как с самим собой? Не в теории. На деле. — Умею ли я слушать другого так, чтобы действительно слышать его, а не стремлюсь во время мгновенной паузы втиснуть свое «ценное мнение», которым я так горжусь? — Могу ли я вместить чужую боль, не торопясь тут же «починить» человека непрошенными советами, а просто оставаясь рядом, когда ему плохо? — Являюсь ли я тем надежным "сейфом", в котором чужие тайны умирают навсегда, не оставляя следов, или, по правде говоря, я — дырявое ведро, из которого всё рано или поздно вытекает? — Безопасно ли человеку быть уязвимым рядом со мной, или моя реакция только укрепит его в мысли, что честным быть нельзя — нигде и ни с кем? Вот вам правда жизни! Мы одиноки не потому, что мир испорчен, люди поверхностны, а время такое, — удобно же так думать, — а потому, что не готовы быть сами этим другом для другого. Мы хотим иметь человека, как некий ресурс или опору, для своей пользы дела или удовольствия. Мы ожидаем от окружающих абсолютного принятия, безусловного "я с тобой", но сами в эту безусловность не заходим, а судим, сравниваем, отталкиваем. Иногда — молча, иногда с оправданиями. Но всегда жестоко. Истина Сенеки почти обидно проста по формулировке: хочешь друга, с которым сможешь быть как наедине с собой, без роли, без маски, без грима, — сам стань таким человеком для кого-то другого. По-другому не работает. Никак. Дружба в таком понимании — не случайная находка, не "повезло познакомиться", а ежедневный труд, который нужно совершать снова и снова. Есть ли у вас друг? И если да, то давно ли вы говорили ему/ ей — "Спасибо, что ты есть?

Когда нам говорят «думай правильно», обычно на ум приходит один и тот же набор: либо 1) закон тождества, закон противоречия, исключённого третьего, достаточного основания (в разных вариациях, от классической формальной логики до многозначных, модальных и других логик) либо 2) три «закона» диалектики в диамате. И создаётся ощущение, будто вот она, карта мышления: если нравится, то здесь — матлогика, если нет, то вот там — диамат логика. Но за краем карты только белое пятно и надпись «дальше ничего нет». Как будто. Классические или математические логические законы, конечно, нужны: они учат нас не путать одно с другим, не склеивать в одно то, что взаимно исключает себя, не выдумывать третьего там, где есть только «да» и «нет», и не бросаться утверждениями без оснований. Они дисциплинируют голову, выпрямляют мысль (но усложняют извилины). Но вместе с тем они делают одну и ту же работу: охраняют уже заданные границы, стерегут уже установленные различия, закрепляют мысль в том, что уже есть. Это и есть рассудок. Рассудок живёт в режиме «сохранять форму», и формальная (любая формальная) логика, как ни крути, обслуживает именно этот режим: не становление мысли, а вполне определённый исторически сложившийся способ интеллектуальной деятельности. Как говорил Гегель — рассудок твердо держится определений. Этот закон А=А — это абсолютный закон рассудка тождественности самому себе. Этот принцип принизывает всю рассудочную мысль. Образованный рассудок как санитарная служба мышления. Полезно? Безусловно. Достаточно? Нет. Рассудок любит порядок, любит стабильные границы, любит «определим, закрепим, больше не трогаем». Но разум там, где «не трогать» уже нельзя, потому что сама форма начинает душить. Теперь диалектика. Нам долго подавали «три закона» как высшую мудрость: количество переходит в качество, противоположности борются, отрицание отрицается. Звучит мощно, но это декларации: лозунги, которые призваны создавать ощущение глубины, но не дают ни чёткой процедуры, ни подлинной ответственности за ход мысли. Это идеологемы — мемы порожденные идеологией. Если все наши «законы мышления» либо санитарные правила рассудка, либо идеологические декорации, то где вообще разум? На что он опирается, кроме неопределенного «иногда быть рефлексивным»? Закон разума придётся формулировать. Суть такова: разум — это мышление, которое подчиняется закону всеобщей отрицательности. Не «иногда что-то подвергайте сомнению», и не «будьте критичными» к чему-то, а именно: всё, что даётся как окончательное, подлежит отрицанию и снятию. Всё!!! понятия, законы, нормы, традиции. И даже наша собственная позиция, идентичность, наш любимый «здравый смысл». Всеобщая отрицательность —это не игра в скептика, который просто говорит «я во всём сомневаюсь» и гордится своим вечным «нет» и не бла-бла-бла диалектики: и «да», и «нет», а режим вывода новой формы. Разумный субъект обязан отрицание выдержать до конца: довести противоречие до точки, где оно сломает старый образ мысли и будет честно сохранено в своём истинном моменте и преодолено в своих границах. Вот здесь и появляется «снятие» как ключевая процедура разума. Не святая троица диалектики, не формальные запреты логики, а очень простое: ты берёшь форму, в которой живёшь и мыслишь, доводишь ее до противоречия в себе самой и не убегаешь, не склеиваешь трещины, а держишь давление, пока не родится более всеобщая форма, где старая и 1) не уничтожена, и 2) уже не властвует над тобой. Это больно. Это долго. Это почти всегда разрушает часть того, чем ты себя считал. Именно поэтому разум — редкая штука. Формальная логика в этот момент начинает пищать: «нарушение закона противоречия! так думать нельзя!» Диалектика кивая подмигивает: «вот она, борьба противоположностей, молодец!». Но ни первая, ни вторая тут не годятся — они не схватывают и не выражают развитие. Вопрос к вам, когда вы в последний раз по-настоящему отрицали не чужое, а своё? Не чужое мнение, а собственный фундамент? Не чужой «бред», а свое собственное «само собой разумеется»? Когда развивались?