ВсЁ-моЁ

Я ненавижу старческие годы, И говорить о том не устаю. И не люблю любое время года, Я в них всегда занудю и скриплю. Я не люблю, когда хоть лезь на стену, Когда таблетку под язык суют. Я не люблю, когда мне тычут в вену, Тем более, когда там что-то льют. Я не люблю диагноз в виде версий, Скачок давленья и холодный пот. Или когда все так же сто на двести, Поездка в скорой как на эшафот. Я не люблю приемного покоя. Палат бездушных тоже не терплю. Техничкам тамошним опять же нет покоя - Елозят тряпками, когда я сплю...

Вчитайтесь: за порогом первой главы, в преддверии деревенского уединения Онегина, Пушкин оставляет не просто эпиграф, а зашифрованный ключ! Две строчки, разделенные бездной эпох и языков (вдумайтесь: время Горация и времена Пушкина, разрыв - тысячелетия!), внезапно оказываются зеркалами, обращенными друг к другу: На поверхности — цитата из Горация, скупая латинская констатация: «О деревня!». Но в тишине, между буквами, проступает другой образ — мистический и звучный: «О Русь!». Это не игра слов...

Из серии "Маленькие рассказы о маленькой гармошке". В старом шкафу заброшенного ДК в маленьком городке пылилась маленькая Тремоника — губная гармошка-тремоло с чуть расстроенными язычками и потёртым корпусом. Когда-то её привёз с гастролей баянист, но потом забыл в шкафу, и теперь над ней посмеивались даже балалайки: — «Ну и неумеха же ты!» — звенели они. — «Настоящая музыка — это наш баян, а ты так… погремушка». Тремоника грустила, но верила, что когда-нибудь её время придёт. И однажды в ДК её случайно нашёл Иван, молодой музыкант оркестра народных инструментов...