Vlad36

Снял я однушку в Бибирево. Вторичка, пятый этаж без лифта, обои в коридоре помнят Брежнева, а запах на кухне — это отдельный вид биологического оружия. Зато дешево. Хозяйка — божий одуванчик, Клавдия Петровна. Принесла мне ключи, банку огурцов («свои, без уксуса, ты так не купишь») и сказала: — Живи, сынок. Только плиту старую не трогай. Она «Лысьва», ей сорок лет. Она нас с мужем в Сочи на поезде «Эстония» возила, когда я беременная была. Умели же делать! Не то что сейчас — пластик. Я кивнул. Плита так плита...

(Дисклеймер: все совпадения с реальными маркетплейсами и соседями случайны, но узнаваемы). Жил-был в СНТ «Ромашка-2» мужик по имени Иван. По осени у Ивана приключилась тоска. Не черная, а такая… серая, бытовая. Листья сгреб — спина болит. Картошку выкопал — радикулит. А на майские праздники сосед Петрович, который на пять лет старше, вышел на крыльцо, потянулся и со всей дури подтянулся на турнике десять раз. Иван в тот вечер чай пил горький. — Что ж такое, — думает. — Мне сорок два, а я после грядок неделю ползаю...

В некотором царстве, в Тридевятом государстве, где леса дремучие, а реки — быстрые, правил царь Еремей. Как и водится в добрых сказках, был Еремей государем не злым, а сердцем мягким. Сидит он как-то в тронной палате, смотрит в волшебное зеркальце — то самое, что вместо новостей всё царство-государство показывает. Хмурит Еремей брови. — Что ж такое, — говорит он министрам. — Гляжу я в зеркальце, а на лицах у людей, что шестой да седьмой десяток разменяли, радости нет. Сгорбились они, глаза тусклые...

В некотором царстве, в некотором государстве, где березы шумят, как колокола, а реки текут молоком, заедать-то киселем, правил царь Еремей. Был он государем не грозным, а до того добрым, что придворные министры только за головы хватались. Казна при нем не то чтобы пустовала, но и не ломилась. А все потому, что был у царя Еремея один изъян, о котором знала вся держава: карман у него в кафтане был дырявый. Как пойдет царь поутру в тронный зал указы подписывать, так золотая монета из кармана — дзынь! — и укатится под лавку...

В одном старом городе, где крыши домов давно поросли седым мхом, а флюгеры на башнях скрипели, жалуясь на жизнь, жил мастер по имени Тихон. Он не был ни сапожником, ни кузнецом. Тихон был часовщиком, но чинил он не простые часы. Он чинил время. Его лавка пряталась в таком узком переулке, что солнце заглядывало туда лишь на несколько минут в полдень. Внутри пахло сухой пылью, старым деревом и озоном. На полках стояли не ходики с кукушками, а странные приборы: песочные часы, в которых песок давно спекся...