Непридуманные истории

Дом Михаила Ивановича стоял на краю деревни, у самого леса, и был похож на старого человека, который сгорбился и замолчал. Белая краска на ставнях облупилась, крыша местами просела, а крыльцо скрипело так жалобно, что редкие прохожие обходили его стороной. Сам хозяин выходил во двор раз в два дня — вынести ведро с золой да проверить, не сгнила ли доска в заборе, который он когда-то клялся починить. Клялся, но не чинил. Руки не доходили. Да и зачем — если всё равно никто не придёт? Ему было семьдесят два...

Двадцать восьмого декабря в деревне Заречье случилось событие, которое местные окрестили «вселенским переполохом». Почтальон дядя Коля — единственный человек во всей округе, который знал не только адреса каждого дома, но и дни рождения всех местных собак, — с утра не вышел на работу. Вместо его хромой, но бодрой фигуры с неизменной сумкой через плечо возле почтового отделения стояла его жена, тётя Галя, и растерянно разводила руками. — Температура сорок, — сообщила она собравшимся. — Лёгкие шумят...

Ключ повернулся в замке с сухим, усталым скрипом, и дверь поддалась — нехотя, как старуха, которую заставили встать с печи. Катя шагнула через порог и остановилась. Запах — тот самый, который она помнила с детства: старое дерево, сухие травы, сладковатая пыль и что-то неуловимое, похожее на печёные яблоки. В груди кольнуло, но она тут же приказала себе не раскисать. Она приехала не для сантиментов. Пахло ещё сыростью и запустением. За окном, затянутым паутиной, белел туман, и деревня казалась нарисованной на старой фотографии...

Старый Егор стоял на берегу и смотрел, как весеннее солнце вгрызается в ледяную корку озера. Вода сочилась по краям, прозрачная и холодная, будто само время текло сквозь пальцы. Он прищурился, прикидывая: еще дня три, может, четыре — и лед встанет дыбом, начнет ломаться, а потом уйдет в небытие до следующей зимы. И вместе с ним уйдет и его мечта. Сом. Огромный, темный, как ночное небо, с усами-канатами. Егор слышал о нем с детства — дед рассказывал, будто тот лежит на самом дне, в яме под корягой, и ждет своего часа...

— Последний свет, — сказал дед Егор, глядя, как за окном судорожно мигнул и погас уличный фонарь. Тишина, наступившая следом, была тягучей, как патока. Где-то далеко, за лесом, еще гудел трансформатор, но его звук быстро таял, словно его засасывала черная дыра. В доме Егора собрались почти все. Те, кто еще не уехал. Те, кто решил остаться до конца. В комнате, освещенной колеблющимся пламенем керосиновой лампы, лица казались восковыми, а тени на стенах метались, как испуганные птицы. За окном, в деревне Заречье, больше не горел ни один огонь...