Посетила однажды личный музей Бернара Арно в Париже. Вход — 16 евро. Признаться, именно этого я и ожидала: сплошные коробочки с говном, ой нет, простите, как же — постпамять и телесный архив, переосмысление прожитого опыта, поэтика повседневного распада, жест сопротивления визуальному насилию, а также ритуал утраты и обновления...
«Ты в детстве расчленяла червяков?» — в одну из наших прогулок по парку спросил муж. И ровно в тот момент, окунувшись в воспоминания, мне пришли сцены из детства, как мы («мы» — это не попытка снять персональную ответственность, а факт, что живодёрские идеи носили коллективный характер) разрезали на части дождевых червей. Впадая в неистовый интерес, мы пытались понять — каким образом один живой червь при разрезе превращался...
