Марго Верн | Писатель

Вера подняла пинцетом крошечный фрагмент глазури и поднесла к лампе. Осколок был не больше ногтя, но без него на боку кувшина оставалась дыра, похожая на след от пули. Она наклонилась ниже. Руки уже не те, что в сорок...

Пётр Сергеевич положил на столик у зеркала плотный пакет, перевязанный бечёвкой, и сел в кресло так, будто пришёл стричься. – Лидия Степановна. Сегодня не стричься. Она посмотрела на его отражение в зеркале, вытерла руки о полотенце и подошла ближе...

Дом пах как закрытая банка – старая бумага, пыль с батарей, след чужого одеколона, которого тут больше не будет. Я поставил сумку у порога и сразу понял: мать плакала утром. Не при мне. – Приехал, – сказала она из комнаты...

В поезде было пусто. Анна сидела у окна и грела в ладони медальон. Маленький серебряный овал на потёртой цепочке. На лицевой стороне – оленёнок с поднятой передней ногой, бока стёрты, рожки почти не видны...

Поминальный стол ещё не расчистили, когда она вошла. В дверях Валентина узнала её не сразу – за семь лет Карина стала другой: обесцвеченная короткая стрижка, французские духи через две комнаты, сумка размером с небольшую собаку...

Тамара достала коробку с верхней полки шкафа. Плоская, картонная, в цветочек. Когда-то в ней лежал зефир. Теперь – письма. Двадцать восемь штук, по одному в год. Первое пришло в апреле девяносто восьмого, через одиннадцать месяцев после того, как Михаил привёз домой Настеньку...

Григорий сидел на низкой скамейке в пристройке и счищал лак с ножки старого кресла. Лезвие шло ровно, тонкой стружкой, и это было единственное, на что он сейчас смотрел. В мастерской пахло скипидаром и древесной пылью...

Папка с описью тысяча восемьсот семьдесят восьмого года пахла табаком и мышиным клеем. Вера Степановна подвинула её к окну, чтобы лучше видеть выцветшие чернила. За сорок лет в архиве она научилась по запаху определять возраст бумаги...

Я стояла у витрины с каплями от давления и думала, взять одну упаковку или сразу две. Осень в этом году начала давить рано, ещё в сентябре, а сейчас октябрь катился к середине, и сырость била в виски каждое утро...

В дверь стукнули костяшками – три быстрых и один отдельный, после паузы. Я стояла на кухне с тарелкой восемнадцатого века в руках, и пальцы дёрнулись. Фаянс я держала уже третий час, подводя клей к волосяной трещине...

Катя положила на кухонный стол зелёный картонный прямоугольник и села напротив меня, не снимая куртки. – Это тебе от папы. Я разглаживала ладонью клеёнку в мелкую клетку, хотя клеёнка и так была ровной...

В мастерской держался запах воска, и это был запах её утра – тёплый, смолистый, чуть горчащий в углу, где стояла банка с терпентином. Нина Сергеевна сидела на низком табурете, подобрав под себя ногу, и прикладывала ватный тампон к срезу ореха...