Марго Верн | Писатель

Я обновила страницу входящих, и письмо легло первым – «Выписка из ЕГРН, заказ 4417». За стеной Ася тихо бубнила таблицу умножения, сбиваясь на семёрках. Обычный пятничный вечер, тринадцатое марта. Выписку я заказала для рефинансирования...

Я почти прошла мимо. Январская ночь, минус двадцать с ветром. Я возвращалась с дежурства в ФАП – четыре вызова за двенадцать часов, два пожилых с давлением, один ребёнок с температурой, одна порезанная рука у мужика, который чистил рыбу после водки...

Кресло раскладывалось за три секунды – я засекала. Левая ножка щёлкала, правая подтягивалась следом, и брезентовое сиденье натягивалось с коротким хлопком. Три секунды – и балкон становился моим. Кружка с кофе на подоконнике...

Я поправила фартук на Полине – край задёрнулся, и клеёнка блестела под лампой. Через два часа здесь будут люди, которых я не видела со школы, и каждая складка должна лежать ровно. – Лариса Ефимовна, столы готовы, – сказала Полина...

Ромашки стояли в стеклянной банке посреди стола – семь штук, я пересчитала машинально. За тридцать лет на скорой привыкаешь считать всё: пульс, минуты, капли в капельнице. Потом уходишь на пенсию, а привычка остаётся...

Четыре бутерброда в пакете. Восемь лет живу одна, а руки режут хлеб на четверых – два с сыром, два с колбасой, как раньше. Поезд дёрнулся, перрон за окном поплыл назад, и купе стало моим на ближайшие сутки...

Я положила ключи на тумбочку у двери – как каждый вечер последние двенадцать лет. Рядом с блюдцем для мелочи, рядом с кактусом в треснувшем горшке. Из кухни доносился голос Эдуарда – быстрый, чуть виноватый, с той интонацией, которую я узнавала даже сквозь стену...

Лёня выпускал воздух через сжатые губы, и щёки дрожали от натуги. Язык не слушался – упирался не туда, соскальзывал, и вместо чистого «р» получалось влажное «бль». – Стоп, – я положила руку ему на подбородок...

Ключ повернулся дважды – тот самый тугой скрежет, к которому я не могла привыкнуть за три года. Было девять утра, суббота, мой единственный выходной за две недели. Глеб уехал на станцию водоочистки в шесть, поцеловал меня в макушку, сказал «отдохни» и ушёл...

Я увидела сумку первой. Старая дорожная, из кожзама, с оторванной клёпкой на углу. Стояла в прихожей, уже застёгнутая. Он решил не сегодня – это я поняла сразу. Глеб вышел из спальни и потёр переносицу...

Кирюша спрятался за штору ещё до того, как раздался звонок в дверь. Я услышала шорох в детской, заглянула – длинная серая ткань до пола чуть раскачивалась, а из-под неё торчали босые пятки. Ему четыре года, и он уже знал, чей это звонок...

Поезд отошёл от Твери без двадцати одиннадцать. Я сунула сумку под нижнюю полку, села на край и привычно потёрла безымянный палец правой руки – подушечкой большого, от основания к ногтю и обратно. Тридцать семь лет я делаю этот жест...