Вера Эвери

Возле кабинета химии пульсировала паника. Во всех углах бубнили, нервно шелестя страницами, хмуро переговаривались, озираясь на гуашевый призыв: «Тихо! Идет экзамен!»

– Не прогоните? – не дожидаясь ответа, он ввалился в прихожую, обдав меня крепким спиртным духом. – Вот, – развернув свое подношение, он с гордостью бухнул на стол Крымский мускат, – Еле достал… – Нет-нет, – замотала головой я, – это вы заберите...

(Сто рассказов о детстве и юности - 97) Мохнатая, будто спросонья зима заглядывала в просторные окна кабинета истории. Последний урок шел к концу. Заложив руки за спину, историк расхаживал между столов. За ним тянулся холодноватый запашок валидола, от меловой пыли, поднятой его движением, щекотало в носу. Но классный «папа» ничего не чуял и насморочно бубнил о V съезде РСДРП, случившемся почему-то под сводами лондонской церкви – нашли место! Сырой гугнивый голос его был противен. Подгорюнясь щекой о подставленную ладонь, я смотрела в окно...

– Не возражаете? – спросил голос сбоку, и деликатно звякнула ложечка в поставленном рядом стакане. Я обернулась и будто обожглась. Вчерашний парень стоял напротив и сиял, будто в нем прожектор зажгли.

Я вдруг подумала об этих людях – все, о чем я теперь печалюсь, у них уже было: окончание школы, прощания, институты, любови... Они всё пережили, и разве они несчастны? – живут себе. Значит, и я смогу.