Василий Зотов

В перелеске было темно, как в погребе. Голые берёзы стояли белыми столбами, снег между ними лежал синий, нетронутый, и только на опушке темнела одна тропка, протоптанная к дороге. Мороз к ночи окреп. Под валенками скрипело так громко, что Усте казалось, что этот скрип слышно в самих Ключах. У старой берёзы, расщеплённой молнией, кто-то шевельнулся. Лука вышел ей навстречу, без картуза, в шапке и в отцовском тулупе поверх городской куртки. За плечом у него висел мешок. — Пришла. Я уж думал… Пришла...

Ещё затемно Устя вышла по воду. Мороз щипал за щёки, снег под валенками визжал, а над селом было так тихо, что слышно было, как за рекой на станции перекликаются паровозы. До венца оставалось одиннадцать дней. Устинья Мельникова, бедная крестьянская дочь, сговорённая за старшего сына старосты, теперь каждое утро начинала с этого счёта, как с молитвы. У колодца никого не было. Она набрала вёдра, подцепила коромысло и уже повернула к дому, когда на краю села, у оврага, скрипнула калитка. Из маленького двора с покосившимся крыльцом вышел человек с топором на плече...

После Покрова в Ключах подморозило крепко. По утрам над избами стояли ровные столбы дыма, снег на крышах скрипел под воронами, а у колодца намерзала ледяная горка, и бабы ходили по воду с опаской, держась за сруб. Синяя лента лежала на самом дне сундука, под свёрнутым полотном, и Устя каждое утро проверяла, на месте ли она. Откроет крышку, сунет руку под холст, нащупает гладкий атлас и сразу закроет. Больше ничего у неё своего не было. Колечко на пальце было Прохорово, сундук с приданым скоро станет Роговым, да и сама она, Устинья Мельникова, крестьянская дочь, после венца станет Роговой...

Морозный воздух из сеней ещё стоял у порога, лампа ещё мигала, а Устя всё держала в руках блюдце с пирогом и не могла его поставить. Её, крестьянскую дочь Мельниковых, только что показали жениху, старостиному сыну Прохору. А в дверях стоял его младший брат, тот самый парень, что утром нёс её вёдра от колодца до калитки. Лука опомнился первым. Перекрестился на образа, поклонился хозяевам в пояс и улыбнулся так, что у Усти загорелись щёки. — Здравствуйте, Кузьма Ильич. Здравствуйте, тётка Ульяна. А я и не знал, кому нынче утром воду таскал...

Было это осенью девятьсот третьего года, в ту пору, когда в Ключах молотят. С утра до темна стучали на гумнах цепы, над селом стоял сухой хлебный дух, а к вечеру с овинов тянуло горьким дымом. Пахло соломой, печёной картошкой и близкими холодами. Устя Мельникова сидела на крыльце и чистила картошку в деревянное ведро. Руки у неё озябли, нос покраснел, но в избу она не шла: там мать ставила тесто, и было тесно и жарко. Младшая сестра Глаша гоняла по двору гусей хворостиной и пела что-то своё, без слов...