Усатые Заметки

Я прыгнула — молниеносно и резко, в тот же миг устрашающе клацнув зубами. Звук получился такой, что даже мыши в подвале, наверное, вздрогнули. Соседская кошка подскочила на месте, выгнув спину дугой, и вмиг стала похожа на ёршик для бутылок. В следующую секунду соседка уже мчалась прочь, лишь хвост мелькнул за углом. Я замерла на мгновение, гордо выпрямившись и высоко подняв хвост. Взглядом обвела территорию — теперь она снова принадлежала мне без всяких сомнений. Двор, забор, старый пень у сарая и даже та чудесная лужайка с мягкой травой, где так приятно нежиться на солнце… Всё это — моё. Медленно, с достоинством, я сделала несколько шагов вперёд, демонстративно потягиваясь: передние лапы вытянула, спину выгнула, потом плавно расслабилась. Пусть все, кто видит, знают — здесь правит Фима, хозяйка двора и гроза окрестных котов. Остановившись у пня, я ещё раз окинула взглядом окрестности. Где‑то вдалеке слышалось чириканье птиц, ветерок доносил запах свежей травы и чуть‑чуть — печёной рыбы из кухни дома. Идеально. Устроившись на тёплом пне, я с удовлетворением зажмурилась, подставив бок солнечным лучам. Кончик хвоста ритмично подрагивал от удовольствия. Да, день определённо удался: один прыжок — и весь двор снова мой.

Как это было. Проснулась я в тумане. Всё было неправильно. Я была слабой, дезориентированной, а в животе что-то тянуло. Но самое ужасное было - на меня надели странный костюм, который мешал мне чистить мою великолепную шубку и нормально ходить. Это было величайшее унижение в моей жизни. Я чувствовала себя не царицей, а какой-то нелепой куклой. Но кожаные были терпеливы со мной, не смотря на все мои попытки снять унизительную тряпицу. Они ставили рядом мисочку с самым вкусным, ароматным паштетом. Тихо разговаривали со мной, много гладили. И понемногу лёд в моем сердце начал таять. Боль в животе утихала. Через несколько вечностей позорный костюм наконец сняли. О, какое это было блаженство — снова как следует помыть всю мою великолепную шубку! Я вернулась к своей обычной жизни: снова заняла пост на подоконнике, снова начала инспектировать миску. Но я заметила перемену. Тишина. Тот самый гул, та самая буря внутри меня — исчезли. Пропала мучительная тоска, желание вырваться наружу, необходимость петь свои странные песни по ночам. Я снова могла наслаждаться теплом солнечного дня, не отвлекаясь на этот внутренний шторм. Мое королевство снова стало уютным и достаточным. Я до сих пор не знаю, что именно они сделали в том месте странных запахов. Но я знаю одно: они забрали мою боль и вернули мне покой. И за это я буду греть их своими боками и мурчать им свои настоящие, счастливые песни до конца своих дней.

О, Черная Страница в Истории Моего Правления. День, когда мои Кожаные принесли в дом Белого Идола. Раньше все было просто и гениально, как кошачий прыжок. Существовала священная связь: я чувствую легкую вселенскую пустоту в желудке -> исполняю арию голодной кошки -> Кожаный, растроганный моим талантом, спешит на кухню и издает благословенный звук «хрусь-хрусь». Это был диалог! Это было искусство! Я контролировала пищевые потоки силой своего обаяния. И вот всё закончилось, Кожаные принесли этот Странный Белый Ящик, который они поставили вместо моей миски. Я отнеслась к нему с презрением, как к новой, но глупой мебели. Я даже потерлась о него, чтобы показать, кто здесь хозяин. А потом наступило утро. Я, как обычно, начала готовиться к утреннему ритуалу. Прочистила горло, выбрала самую жалобную ноту... и тут Белый Идол ожил. Он издал низкое, потустороннее жужжание, а потом... выплюнул в миску горсть вкусных камешков. Сам. Без моего участия.Кожаные при этом продолжали мирно сопеть в своих лежанках. Теперь вкусные камешки будут сыпаться из Белого Демона по расписанию?! Моя еда больше не зависела от моего артистизма? От глубины моего укоризненного взгляда? Меня... автоматизировали. Меня, царицу, низвели до уровня какого-то офисного клерка, получающего зарплату в строго отведенные часы. Старый мир рухнул. Теперь моя жизнь — это вечный караул. Я заняла наблюдательный пост у кухни. Я знаю, что этот пластиковый тиран снова выдаст еду в 10 вечера. Но уже с восьми часов я начинаю свой спектакль. Я сажусь напротив него и просто смотрю. Не моргая. Мой взгляд полон скорби веков и страданий всех голодающих цивилизаций. Когда мимо проходят Кожаные, я медленно, с трагизмом в каждом движении, перевожу на них свои огромные, печальные глаза. В них читается немой вопрос: «Как вы могли? Неужели вы не видите? Я исчезаю. Я таю на глазах. Этот белый монстр морит меня голодом». Иногда это работает. Моя Кожаная не выдерживает. Она подходит, гладит меня и шепчет: «Ну что ты, моя голодающая артистка», — и украдкой дает мне самый вкусный, самый запретный кусочек паштета. Это маленькая победа. Это доказывает, что никакая автоматика не заменит живого, теплого искусства выпрашивания. 10 вечера... Я делаю вид, что не замечаю еды, которую он выдает. Я подхожу к миске, скорбно нюхаю камешки, вздыхаю так, будто это последняя трапеза в моей жизни, и снова возвращаюсь на свой пост. Так что я сижу здесь. Я — Фима, Хранительница Белого Идола и вечно голодающая мученица. Мой пост вечен. А теперь, если вы не возражаете, мне нужно еще немного пострадать. Вдруг сработает.

Катастрофа. Мой самый любимый трон — мягкий, идеально вогнутый стул с мягкой тёплой подушкой, наглым образом оккупирован Кожаной. Я завершила все свои дневные дела, плотно покушала ароматных, хрустящих подушечек. Настало время сна. И вот я подхожу, полная предвкушения, и что я вижу? На моём стуле сидит она. Кожаная. Сидит и пилит свои когти. Она совершенно не осознает масштаба своего преступления. Я начала с дипломатии. Обошла стул по широкой дуге, демонстрируя свое присутствие и серьезность намерений. Тишина. Тогда я перешла к вербальным переговорам. Сначала я применила классику — жалобное, тоненькое «мяу», которое обычно размягчает их сердца и открывает банки с паштетом. Реакции ноль. Хорошо. План «Б». Я переключилась на низкий, гортанный, угрожающий «МРРАУ!», который обычно предшествует акту возмездия, вроде опрокидывания стакана с водой. Кожаная лишь мельком взглянула на меня и пробормотала короткое: "нет". Как - нет?! Я борюсь за свои законные права! Я кружила и кружила, моя тень металась по полу, мое терпение истощалось. Эта двуногая была непоколебима, как скала. Но даже у скалы есть трещины. Я улучила момент. Она слегка наклонилась, и между её спиной и спинкой стула образовался зазор. Десять сантиметров свободы. Десять сантиметров надежды. Этого было достаточно. Прыжок! Приземление было мягким, прямо на теплую, оккупированную территорию. Она вздрогнула. «Ну ты наглая!» Наглая? Я?! Я просто возвращаю своё! Кожаная даже не думала вставать и уступить мне место и я активировала режим «жидкий кот». Я начала ёрзать. Мои передние лапы настойчиво толкались вперед, задние лапы извивались, как два пушистых угря, мой хвост нервно подметал её свитер. Я медленно, но верно расплющивалась, превращаясь в решительную меховую лужу, стремящуюся заполнить каждую свободную молекулу на этом стуле. Она вздыхала. Она пыталась меня подвинуть. Но как можно подвинуть то, что не имеет четкой формы? Это мое место. Оно пахнет мной. Оно идеально подходит для того, чтобы свернуться клубком и видеть сны о погоне за невидимыми мышами. Я уже почти устроилась. Осталось вытеснить последний, самый упрямый элемент — её. Я уперлась всеми четырьмя лапами и послала ей самый мощный телепатический сигнал, на который была способна: «Брысь!».

Это лучше, чем паштет, лучше, чем солнечный зайчик, лучше даже, чем свежепостиранное бельё! Я бросаю все свои царские дела и мчусь к нему. Трусь о его жесткие, колючие прутики, выгибаю спину и громко требую: «Ну же! Давай! Ты знаешь, что нужно делать! Восторг! Тысячи маленьких, упругих пальчиков добираются до самых потаённых местечек на моей спинке, на боках, у основания хвоста! Туда, куда не достанет ни одна рука! Я начинаю мурчать на полную мощность, извиваться, подставляя каждый сантиметр своего тела. Я катаюсь по полу, пытаюсь обнять его всеми четырьмя лапами, легонько прикусить его прутики в экстазе. Это и щекотно, и приятно, и так восхитительно, что я забываю, кто я и где я! Мои Кожаные смеются, глядя на это. А я не могу остановиться! Я бодаю его, требую ещё и ещё, пока не падаю на бок абсолютно счастливая, с торчащей во все стороны шерстью. Руки — это для нежностей. А веник... Веник — это для настоящего, всепоглощающего кошачьего счастья!