Кафе теплых историй

После развода мои сыновья сами выбрали жить с отцом, и я тогда решила, что это, наверное, самая большая обида в моей жизни. Но через год Игорь и Максим пришли ко мне с вещами и сказали: - Мам, можно мы теперь будем жить дома? Когда семья рушится, это ведь не сразу похоже на конец. Сначала кажется, что вы просто стали тише разговаривать. Потом реже смотрите друг на друга. Потом уже каждый живет в своей голове, в своих обидах, и только дети еще по привычке думают, что все можно вернуть. У нас с Михаилом долго все держалось на привычке...

Я нашла материнскую тетрадь на третий день после похорон, под стопкой старых наволочек, которые пахли сыростью, лавандовым мылом и тем самым тяжёлым, невыветриваемым стариковским домом, где вещи живут дольше чувств. Сначала я даже не поняла, что держу в руках, простую школьную тетрадь в коричневой обложке, с потёртыми уголками и неровной надписью синими чернилами: "Для себя. Не трогать". Дом был тихий. После похорон всегда наступает такая странная пора, вы, наверное, знаете: люди уже разошлись, стаканы со стола убраны, платки высохли, а мёртвый человек всё ещё как будто стоит в каждой комнате...

Я вернулась из больницы в апреле 2020 года с одной мыслью: только бы дома было тихо, только бы Андрей встретил меня нормально, только бы всё это наконец закончилось. А Ольга Николаевна, моя соседка с площадки, посмотрела на меня так, что у меня подогнулись ноги ещё раньше, чем я вставила ключ в замок. Пакет с вещами тянул руку, внизу живота ныло, и я всё ещё берегла себя так, как будто от каждого неловкого движения зависела целая жизнь. Собственно, так и было. Семнядцатая неделя, сохранение, капельницы, строгие лица врачей, звонки мужу, его дежурное: "Ты держись, Ира, я вечером заеду"...