Жизненные истории на каждый день

Валентина Ивановна ехала в Тобольск по делам — накладные, встреча с поставщиком, обратно к вечеру. Обычный рабочий вторник ноября, снег, дорога скользкая. Трасса Тюмень–Тобольск в ноябре — это отдельный разговор: то туман, то гололёд, то метель сбоку. Она ездила здесь часто, за двадцать лет привыкла. Машина в кювете стояла в восьмидесяти километрах от Тюмени — серебристый «Пассат», уткнулся передком в снег, задние колёса крутятся впустую. Водитель стоял рядом — мужчина лет пятидесяти пяти, в дорогом пальто, явно не приспособленном для трассы в ноябре...

Нина Борисовна нашла девочку в среду утром — просто шла через Зелёный сквер на работу, как ходила каждый день уже двенадцать лет. Сквер небольшой, с фонтаном и двумя лавочками, по будням почти пустой в полдевятого. И вдруг — девочка одна у фонтана. Стоит, смотрит на воду, никуда не плачет. Четыре года, от силы. Нина остановилась. — Ты чья? — спросила она. Девочка повернулась. Серые глаза, светлые косички, розовый пуховик с зайцами. Смотрела без страха, но и без особой радости. — Маша, — сказала девочка...

Клавдия Семёновна не думала об этом годами. Зачем думать о случайном эпизоде — пирожки на вокзале, мальчик у стойки буфета, одна минута доброты в девяносто девятом году. Жизнь шла, дела складывались, внуки росли. И вдруг — апрель две тысячи двадцать шестого, новостная лента на телефоне, и фотография нового главы области. Она смотрела на фотографию долго. Потом сказала: «Господи». Потом позвонила дочери. --- В девяносто девятом Клавдия Семёновна ехала из Самары в Пензу. Командировка по работе — она тогда работала в торговой компании, менеджером по снабжению, разъезжала по области часто...

Зинаида Петровна нашла его на втором этаже, между лестницами. Она возвращалась поздно — около одиннадцати, из аптеки, задержалась из-за поставки: поставщик привёз с опозданием, пришлось принимать и пересчитывать. Домой шла пешком — пять минут, привычный маршрут. Подъезд, первый этаж, включила свет на лестнице. Поднялась на второй. На площадке, у стены, сидел мужчина. Голова опущена, рукав порван, на лбу — кровь. Не пьяный — это она поняла сразу, по позе и по тому что запаха не было. Просто побили, и человек сидит и собирается с силами или не может встать...

Людмила Ивановна позвонила сыну в воскресенье. Не в удобное время — в обед, когда Андрей обычно смотрел футбол и был недоступен для разговоров о важном. Но она решила: откладывать дальше смысла нет, лучше сказать и получить что будет. — Андрюш, — сказала она. — Тут такое дело. Помнишь, я говорила про Николая Фёдоровича с занятий? — Это который со скандинавскими палками? — Андрей убрал телевизор на минимум. — Он самый. Мы с ним хотим расписаться. В октябре, скорее всего. Пауза длиной в несколько секунд...

Позвонила Маша — дочь Лёши от первого брака. Звонила нечасто, раз в полгода примерно: поздравить с праздником, спросить как здоровье. Вежливо и без особой теплоты — ну и понятно, у неё своя жизнь в Москве, своя семья, двое детей. С Ниной они не чужие, но и не близкие. — Нина Игоревна, — сказала Маша, — скажите папе, что мама в больнице. Аппендицит, вчера увезли. Я не могу приехать раньше пятницы, у детей карантин. Папа, я знаю, не приедет. Но, может быть, кто-нибудь... — Что ей нужно? — спросила Нина...

Людмила купила билет за три недели — нижняя полка, боковая. Не любила верхние, особенно в дальних поездках: и влезать трудно, и ночью проснёшься непонятно где. Боковая — значит чуть тесно, но зато у окна, зато видно, зато своя. Она ездила в Иркутск этим поездом уже раз двенадцать, наверное. Сначала — к сестре в гости: Галя переехала туда за мужем ещё в девяностых, потом муж уехал, Галя осталась. Потом сестра болела — то одно, то другое; Людмила приезжала. Стало привычкой: раз в год, иногда два. Знала...

Сообщение пришло в среду, около восьми вечера. Валентина сидела с чаем перед ноутбуком, разбирала рабочие таблицы. Телефон мигнул — чат «11 «Б» 1987!» — и она машинально взяла его. В чате обычно было тихо. Иногда кто-то присылал открытку к 8 Марта, иногда — ссылку на какую-то новость. Она читала изредка, не отвечала почти никогда. Сообщение было от Демьянова. «Валь, ты мне снишься. Правда». Валентина прочитала два раза. Потом ещё раз — на случай если первые два она поняла неправильно. Нет, правильно...

Письмо пришло в марте — не по электронной почте, а в конверте. Настоящем, бумажном, с немецкими марками. Нина получила его утром, когда принесли почту, — стояла в прихожей в халате и держала в руках незнакомый конверт, пока в ушах ещё шумело от сна. Посмотрела на обратный адрес: Лейпциг, Германия. Потом на своё имя — написанное от руки, аккуратным немецким почерком. Внутри оказалось два листа. Первый — короткая записка от Катарины, Хельгиной дочери. На немецком, который Нина читала медленно, со словарём: «Мама умерла в январе...