Утро предлагаю начать с нерегулярной рубрики о детской литературе. На последней разведке обнаружила «Кисельные берега» современного поэта Маши Рупасовой. История Маши умилительна: когда-то учитель русского языка и литературы, она начала писать для пятилетнего сына. В книге автор предлагает пофантазировать о том, как живёт Река кисельные берега летом и зимой, где она протекает и кого радует. Вокруг этой концепции Маше удаётся создать «вселенную» сдобной страны: там мармелад сватается к баранке, крендельки собирают урожай, а Баба-яга ждёт в гости Деда Мороза. Решила рассказать именно об озорной книге, чтобы напомнить себе и вам, что детство – про забавы и шалости, а в книге Маши они есть, в задорной стихотворной форме, похожей на дворовые «считалки» и частушки. Откладывать книгу вовсе не хочешь, при устном чтении стишки льются звучно и игриво: одним словом, то, что нужно на вечер Среды 🤍
KLЁN
В теории литературы есть понятие вненаходимости, сформулированное Бахтиным. Он писал о том, что выбирая позицию вненаходимости, мы получаем более целостное представление о другом человеке. При восприятии другого мы обладаем избытком видения внешнего и отсутствием подлинного знания. Чтобы заполнить незнание, мы отождествляем себя с другим, и много придумываем: Татьяна рисует образ Онегина в красках тех сентиментальных романов, которыми зачитывается. Она влюблялася в обманы. И Ричардсона и Руссо. Вненаходимость даёт возможность встать на место другого, но затем вернуться обратно, в свою систему мироотношения. Вненаходимость про то, что нужно видеть не «себя как мир», а «себя и других в мире». Татьяне нравятся сентиментальные романы, но это не значит, что нужно наделять Онегина чертами любимых литературных героев. Понятие вненаходимости Бахтин связывает с присутствием автора в тексте. Чтобы полнее выразить свою позицию в произведении, автору следует максимально отстраниться от своего представления о том, что он автор. Меньше порицать, меньше восхищаться, меньше придумывать говорящие фамилии, меньше этим помогать читателю формировать отношение к героям, ситуациям. Да, автор создаёт цельный образ героя, конструирует его поведение. Он всё видит. Но в условиях вненаходимости он отказывается от этого видения ради наблюдения. Он присаживается на диван в углу гостиной, где собрались герои, слушает и наблюдает. Но не оценивает.
Ошибка красной селёдки – это отвлекающий манёвр, когда фокус с одной темы намеренно смещён на другую, чтобы сбить оппонента с толку. Приём красной селёдки манипулятивный, его часто используют в политике, медиа, кино, литературе, да и просто в быту: – Мне так грустно, что не получилось реализовать этот проект. – А ты подумай о голодающих детях в Африке, и тогда все проблемы покажутся тебе незначительными. Излюбленный литературный жанр красной селёдки – детектив. В повести «Этюд в багровых тонах» инспектор обнаруживает рядом с убитым надпись Rache и предполагает, что это недописанное имя Rachel. – Так, наверное, звали возлюбленную убийцы, – думает инспектор и тормозит расследование преступления. Найти убийцу удаётся Шерлоку Холмсу: он угадывает в «Rache» немецкое слово «Месть» и собирает пазл. Ошибку красной селёдки в литературе любит ненадёжный рассказчик: он только и занимается тем, что выдаёт одно за другое. Только не всегда ясно, сознательно ли он выдумывает? У Набокова Гумберт Гумберт описывает насилие над ребёнком в духе истории о достижении романтического идеала. В этой истории он – романтик, идеалист, великий поэт, и уж точно не педофил. Он сравнивает себя с Данте, полюбившим девятилетнюю Беатриче, но забывает уточнить: влюблённому Данте было десять, а не, как Гумберту, тридцать семь. Ещё Гумберт пишет о себе, как о «мужественном красавце, герое экрана», который нравится женщинам. А затем проговаривается, что Лолита передразнила его искажённое нервным тиком лицо. Набоков неслучайно оставляет в тексте это уточнение, напоминающее читателю: его обманывают. Само выражение «красная селёдка» – тоже отвлекающий манёвр, ведь такого вида рыбы не существует. Фразеологизм возник благодаря одному публицисту, который написал историю о том, как использовал копчёную рыбу с острым запахом, чтобы отвлечь гончих от погони за кроликом.
И всё-таки сегодня о другом. Норштейн подсказал, о чём: о простых понятиях, дающих силу жить. Истории Норштейна о любви, доброте и дружбе, предельно понятны. Их сила – в обманчивой простоте. Его мультфильмы живут в невесомости, оттого легко и наивно Ёжик говорит Филину «Псих», оттого Волк спасает младенца, которому напевают: «придёт серенький волчок и укусит за бочок». Пересматриваю мультфильмы Юрия Борисовича второй день и считываю особый трепет, творческую взыскательность. И ещё бескомпромиссность во всём: в отказе от компьютерной графики, в особой пластике и объёмном пространстве, в деталях (свет и тени от костра меня до сих пор восхищают). Работающие с Норштейном в студии вспоминают, как он ставил перед собой задачи: «чтобы в кадре пахло полынью», «чтобы деревья ловили ветер». И всё получилось. Запах полыни, свет горницы, обветшалый двор, зелёное яблоко, колыбельная. У меня и Юрия Борисовича разные биографии, но то, о чём он вспоминает, я узнаю. Оставлю сокровища: I. «Сказка сказок» Калейдоскоп памяти, где сюжет – цепочка эмоциональных ассоциаций. Люблю кадр, где распадаются танцующие пары, мужчины превращаются в силуэты, которые под стук поезда уходят на войну. Похоронки, которые появляются в мультфильме, – реальные документы. II. «Ёжик в тумане» Просто любимое и памятное. Про отсылки к Данте и вдохновение Рублёвым можно послушать здесь. III. «Цапля и журавль»Интерпретация сказки Даля. Ироничная и современная притча о гордой любви, породистых носах, вздорных характерах и отсутствии имущества. Ещё о настоящей любви, нежности, которая – в музыке к мультфильму.
